И вдруг сквозь грохот разрушавшегося неба я услышал протяжный, мычащий стон… Ухо, приложенное к стене, за которой был Чехов, подтвердило мою догадку… Стон повторился – мучительный, почти нечеловеческий, оборвавшийся не то рвотой, не то рыданьем.
Мне показалось, что Чехов умирает и что если он умрет, то это по моей вине. Себя не помня, как был, в одной рубашке и босиком, я бросился через столовую к комнате Чехова. У дверей я еще раз прислушался, стуча зубами. Как это часто бывает в минуты ее наивысшего напряжения, гроза вдруг на мгновение остановилась. В доме стало тихо и страшно… И в этой тишине явственно были слышны сдавленные стоны, кашель и какое-то бульканье. Я распахнул дверь и шепотом окликнул Чехова:
– Антон Павлович!
На тумбочке у кровати догорала оплывшая свеча. Чехов лежал на боку, среди сбитых простынь, судорожно скорчившись и вытянув за кран кровати длинную с кадыком шею. Все его тело содрогалось от кашля… И от каждого толчка из его широко открытого рта в синюю эмалированную плевательницу, как жидкость из опрокинутой вертикально бутылки, выхаркивалась кровь…
За шумом начавшейся опять грозы Чехов меня не заметил. Я еще раз назвал его по имени. Чехов отвалился навзничь, на подушки и, обтирая платком окровавленные усы и бороду, медленно в темноте нащупывал меня взглядом. И тут я в желтом стеариновом свете огарка впервые увидел его глаза без пенсне. Они были большие и беспомощные, как у ребенка, с желтоватыми от желчи белками, подернутые влагой слез… Он тихо, с трудом проговорил:
– Я мешаю… вам спать… простите… голубчик…
Ослепительный взмах за окном, и сейчас же за ним страшный удар по железной крыше заглушил его слова. Я видел только, как под слипшимися от крови усами беззвучно шевелились его губы…»
На следующий день Савва, бросив ревизовать имение, увез больного Чехова в Пермь.
71. Врачебная ошибка
Из Перми больной, разбитый и слабый Чехов в письмах к А. М. Горькому и своей матери, несмотря ни на что, рапортует: «Все благополучно. Я здоров». Он не любил жаловаться. То же и в письме к Л. В. Средину 4 июля 1902 года из Москвы: «Я уезжал на Волгу и Каму, был в Перми, в Усолье. Путешествие мое было ничего себе… и если бы не жара в Пермской губ., то все было бы великолепно».
После возвращения из Перми Чехов провел пять недель на даче К. С. Станиславского в Любимовке под Москвой. Отдых в Любимовке заметно помог писателю. В сентябрьском письме Чехова Ольге Книппер из Ялты мы читаем:
«Вчера был у меня Альтшуллер, смотрел меня в первый раз за эту осень… Он нашел, что здравие мое значительно поправилось… Он даже разрешил мне ехать в Москву – так стало хорошо!.. Он говорит, что это помог мне креозот и то, что я зиму провел в Ялте, а я говорю, что помог мне – это отдых в Любимовке. Не знаю, кто прав» (22 сентября 1902 г.).






