ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Скальпель Вячеслав Воронов Я снова сжимал в руках эту проклятую газету, мял её, с трудом сдерживая желание разорвать в клочья. Желание швырнуть на пол и с яростью разозленного носорога потоптаться по ней ногами. Конечно, я понимал, что это было бы мальчишеством, глупостью, чем угодно, но не поступком взрослого человека, у которого выкрали двенадцатилетнего сына. Газета — хоть какая, но все же улика. Надо было что-то делать, но что, я не знал. Мысли, подогреваемые эмоциями, грудились в голове кусками гранита, которые застыли после горного обвала. Если бы все было, как в кино — похищение, требование выкупа, все просто, жестко и понятно. Но бред этих событий я просто отказывался понимать. Кто была девушка, навязавшая мне газету? Наверняка их сообщница. Что было бы, не пойди я на те дурацкие курсы? Конечно, у них припасен запасной метод, как прочистить мне мозги, чтобы я осознал всю значимость их притязаний. Но я все же пошел, и в этом прослеживался четкий психологический расчет. Я всегда знал, что психология — великая вещь. Но лучше рассказать все по порядку. Это поможет мне сконцентрироваться и найти решение, выработать план, как действовать дальше. Раз уж я оказался один против организации, системы, взявшей меня в клещи. Один — среди людей, в государстве, с его институтами и гарантиями. Итак, в то утро, утро жаркого летнего дня, я побрел в ванную, чтобы умыться. Как только я открыл кран, в дверь позвонили. Я вышел из ванной и взглянул на часы, висевшие в коридоре. Стрелки показывали начало девятого. Марина уже ушла на работу, оставив в атмосфере квартиры назойливый запах парфюмерии. Руслан спал, его не разбудил бы и церковный колокол, не говоря о мелодичной трели звонка. Позёвывая и не слишком торопясь, я отыскал шорты, надел их и побрёл в коридор. За дверью я увидел де

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— С чего бы это я не ходил на работу?

Рука моя, сжимавшая мобильник, повлажнела от пота. Мне показалось, что сейчас телефон выскользнет из ладони, как мокрый угорь.

— Маме плохо. Давление высокое, и сердце болит. Она почти не поднимается с постели. Хочет вас видеть, Руслана. Можете приехать? Завтра, может быть?

— У меня работа… Почему ты его сразу не забрала?

Последнюю фразу я произнёс со злобой, словно жена была виновата в произошедшем. Тотчас все обиды на нее ожили в моем растревоженном сердце. Я вспомнил ее вечно недовольное лицо, когда разговор заходил об одежде, косметике, мебели. Яркий блеск, чего бы это ни касалось, превалировал в её предпочтениях; ей всегда не хватало денег. Временами она спекулировала интимной близостью, хотя делала это тонко, неявно — подводила меня к мысли о необходимости что-то купить. В эти минуты она была настоящей артисткой, прирождённой искусительницей. Игриво, шаг за шагом, сдавала она позиции, допуская меня к горячему лону, почти всегда добиваясь своего.

— Что ты злишься? Забрала — не забрала…

Я решил, что говорить ей ничего не буду, и почувствовал облегчение. Вслед за облегчением пришла мысль, что молчанием я, возможно, все лишь усугубляю. Но тот, телефонный злодей, запретил мне говорить, и это давало повод избежать тяжелой сцены, или хотя бы отложить ее. Коротко и холодно попрощавшись, я отключился и опустил телефон на журнальный столик. Положил я его медленно и осторожно, словно предчувствуя, что лежать ему там недолго, и откинулся на спинку кресла, попытавшись расслабиться.

Я подумал о теще, лежавшей с гипертоническим кризом и сердечной недостаточностью, в своем сельском доме в тридцати километрах от города. В глубине души мне всегда было почти наплевать на ее здоровье, но сейчас это равнодушие вызвало у меня лёгкий укол совести. Она была добра к Руслану, всегда пыталась помочь, хотя ее понимание помощи редко совпадало с моим. Ее навязчивость вызывала у меня лишь раздражение.

Читать дальше

Конец ознакомительного отрывка

Купить книгу

«А ведь она тоже когда-то была ребенком, и ее тоже могли украсть», — почему-то подумалось мне. Я вспомнил старые пожелтевшие фотографии, на которых она была запечатлена маленькой. Туго заплетенные косички, обветренное, крестьянское, недетское лицо, серое платьице грубой домотканой материи, кирзовые сапоги со взрослой ноги, которые были ей выше колен. Детского искрометного взгляда не было у этого ребенка, яркой одежды не было тоже. Она тогда и не подозревала, что такая одежда вообще существует. Кто-то, подумалось мне, выкрал у нее все это, отнял ее непосредственность, бесшабашные игры, веселый нрав и все остальное, присущее детству.