ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Скальпель Вячеслав Воронов Я снова сжимал в руках эту проклятую газету, мял её, с трудом сдерживая желание разорвать в клочья. Желание швырнуть на пол и с яростью разозленного носорога потоптаться по ней ногами. Конечно, я понимал, что это было бы мальчишеством, глупостью, чем угодно, но не поступком взрослого человека, у которого выкрали двенадцатилетнего сына. Газета — хоть какая, но все же улика. Надо было что-то делать, но что, я не знал. Мысли, подогреваемые эмоциями, грудились в голове кусками гранита, которые застыли после горного обвала. Если бы все было, как в кино — похищение, требование выкупа, все просто, жестко и понятно. Но бред этих событий я просто отказывался понимать. Кто была девушка, навязавшая мне газету? Наверняка их сообщница. Что было бы, не пойди я на те дурацкие курсы? Конечно, у них припасен запасной метод, как прочистить мне мозги, чтобы я осознал всю значимость их притязаний. Но я все же пошел, и в этом прослеживался четкий психологический расчет. Я всегда знал, что психология — великая вещь. Но лучше рассказать все по порядку. Это поможет мне сконцентрироваться и найти решение, выработать план, как действовать дальше. Раз уж я оказался один против организации, системы, взявшей меня в клещи. Один — среди людей, в государстве, с его институтами и гарантиями. Итак, в то утро, утро жаркого летнего дня, я побрел в ванную, чтобы умыться. Как только я открыл кран, в дверь позвонили. Я вышел из ванной и взглянул на часы, висевшие в коридоре. Стрелки показывали начало девятого. Марина уже ушла на работу, оставив в атмосфере квартиры назойливый запах парфюмерии. Руслан спал, его не разбудил бы и церковный колокол, не говоря о мелодичной трели звонка. Позёвывая и не слишком торопясь, я отыскал шорты, надел их и побрёл в коридор. За дверью я увидел де

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Все это заменили идеологией, за которую держались, как за спасительную соломинку, чтобы не утонуть в море реальности.

«Да она тоже… краденая», — со странной неприязнью, быстро сменившей начавшую было зарождаться жалость, подумал я. Словно настоящую мою тещу подменили, а вместо нее подсунули зловредную каргу, которая только и могла, что медленно, но уверенно сживать меня со свету.

«А какая у краденой тещи может быть дочка? — продолжал я свои рассуждения. — Тоже краденая. Все они… краденые».

На смену раздражению и презрению мне закралась, словно чужая, со стороны, мысль: все же они счастливее нас. Эти люди, всю жизнь до болезненной ломоты гнувшие спины, часто не имевшие ничего сверх самого необходимого, не смевшие оторвать глаз от земли и повысить голос, обладали одной неоспоримой привилегией — они были лишены тяжести выбора. Необходимость подчиняться была надежно вбита в геном, привычка перекладывать на старшего брата непосильный груз принятия решений казалась спасательным кругом в этом страшном, клокочущем вокруг океане жизни. А потом все изменилось в одночасье. Теперь от каждого жизнь требует решений, требует отрывать пятую точку от дивана, а мозги от привычной мысленной жвачки. Далеко не каждому это по силам и по вкусу, и в бессильной ярости они брызжут слюной и скрежещут зубами, проклиная тех, кого считают виновниками этих потрясений. «Рабы, — подумал я, снова отдаваясь на волю недавнему раздражению, — как были рабами, так ими и остались».

Этими мыслями я пытался оправдать то, что утаил о случившемся. Молчание мое представлялось мне ужасным деянием, чудовищным обманом близкого человека, обманом в самом важном, самом сокровенном.

«Они-то все рабы, а я сам?…»

Я сидел неподвижно в кресле и ждал — наказания за глупый и бесполезный шаг, который совершил, повинуясь общественному инстинкту, надеясь на человеческие силы, силы свои и себе подобных. Наказания за то, что пошел в полицию, где сидели такие же люди, которые не могли прыгнуть выше головы, и к тому же, были коррумпированы до последней клетки тела. А в этом случае как раз и требовались силы и умение сигануть выше макушки, ибо я столкнулся с чем-то из ряда вон выходящим, с чем бороться обычными методами невозможно. Оставался лишь выбор: или покориться, или быть раздавленным.

Ожил телефон, на этот раз городской. Я уже не вздрогнул от неожиданности, восприняв звонок как данность, и медленно протянул руку, ни о чем не думая и тупо глядя перед собой.

— Я предупреждал, чтобы ты никуда не ходил. Предупреждал или нет? Ничего не доходит до твоих мозгов, — холодно звенел в трубке знакомый голос. — Ты тупой, как и все. Но я помогу тебе поумнеть, подстегну тебя, чтобы ты понял, что шутить никто не собирается.