ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Скальпель Вячеслав Воронов Я снова сжимал в руках эту проклятую газету, мял её, с трудом сдерживая желание разорвать в клочья. Желание швырнуть на пол и с яростью разозленного носорога потоптаться по ней ногами. Конечно, я понимал, что это было бы мальчишеством, глупостью, чем угодно, но не поступком взрослого человека, у которого выкрали двенадцатилетнего сына. Газета — хоть какая, но все же улика. Надо было что-то делать, но что, я не знал. Мысли, подогреваемые эмоциями, грудились в голове кусками гранита, которые застыли после горного обвала. Если бы все было, как в кино — похищение, требование выкупа, все просто, жестко и понятно. Но бред этих событий я просто отказывался понимать. Кто была девушка, навязавшая мне газету? Наверняка их сообщница. Что было бы, не пойди я на те дурацкие курсы? Конечно, у них припасен запасной метод, как прочистить мне мозги, чтобы я осознал всю значимость их притязаний. Но я все же пошел, и в этом прослеживался четкий психологический расчет. Я всегда знал, что психология — великая вещь. Но лучше рассказать все по порядку. Это поможет мне сконцентрироваться и найти решение, выработать план, как действовать дальше. Раз уж я оказался один против организации, системы, взявшей меня в клещи. Один — среди людей, в государстве, с его институтами и гарантиями. Итак, в то утро, утро жаркого летнего дня, я побрел в ванную, чтобы умыться. Как только я открыл кран, в дверь позвонили. Я вышел из ванной и взглянул на часы, висевшие в коридоре. Стрелки показывали начало девятого. Марина уже ушла на работу, оставив в атмосфере квартиры назойливый запах парфюмерии. Руслан спал, его не разбудил бы и церковный колокол, не говоря о мелодичной трели звонка. Позёвывая и не слишком торопясь, я отыскал шорты, надел их и побрёл в коридор. За дверью я увидел де

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но с лестничной площадки не раздавалось ни звука, время шло, и я подумал — глупо прятаться за дверью, так ведь всю жизнь можно прятаться, как трусливая мышь в норе, и толку от такой жизни. Стараясь бесшумно проворачивать механизм замка, я отворил и выглянул наружу. С правой стороны, у самой стены, на полу лежал бумажный сверток, серой дешевой упаковочной бумаги, совсем небольшой размером.

Я переступил через порог и поднял его. Он был легким. Тут же, не заходя в квартиру, я принялся разворачивать его. Под бумагой оказался целлофановый пакет, изнутри вымазанный красным. Кровь, подумал я. В глубине души я все же не верил, что такое возможно, и ускорил движения, чтобы не затягивать развязки. Тошнотворный запах, словно непрошенный гость в дом, прокрался в ноздри, когда я раскрыл окровавленный пакет полностью — в нем лежал скрюченный, маленький, по всей видимости, детский палец.

Мысли лихорадочно вертелись у меня в голове — мысли о том, что хирургия в наше время на высоте, и отрезанные члены пришивают на место, и они приживаются. Но этим надо заниматься сразу, а в моем случае, понятное дело, никаких шансов. Я не знал, как быть с этой страшной посылкой. Выбросить в мусор рука не подымалась, а хранить было глупо. Но я решил все же хранить — отчасти из эфемерной надежды на достижения медицины, отчасти из-за того, чтобы иметь наглядное основание для возмездия, которое должно же когда-нибудь произойти. Я заставлю съесть этот маленький родной пальчик «ту мразь», и собственными руками сотворю ему такое, чего не делали и нацисты в своих камерах пыток. Тупыми ножницами и без всякого наркоза я отрежу ему один за одним все пальцы, а потом…

Я швырнул бумагу, в которую была завернута посылка, в мусорное ведро, и нашёл в прихожей газету — это оказалась та самая, с объявлением о курсах. Теперь она была для меня квинтэссенцией зла, и я хотел разорвать ее зубами в клочья, но сдержался. Я завернул в нее пакет, стараясь не смотреть на просвещавшуюся сквозь целлофан человеческую плоть, еще совсем недавно живую. Затем положил свёрток в морозильник, предварительно освободив место от ледянящих пальцы кусков мяса и ягод в дальнем углу камеры, чтобы он не соприкасался ни с чем, осторожно прикрыл дверцу и медленно двинулся в гостиную.

Время для меня прекратило свой бег. Я стоял посреди комнаты, с силой сжимая челюсти и кулаки, невзирая на боль в суставах пальцев. Внутреннее состояние мое менялось, в считанные мгновения переходя от слезливой жалости к дикой злобе, а за злобой следовали растерянность, непонимание, отчаяние одинокого человека, одного в этой бескрайней пустыне жизни.