— И я могу делать с ним все, что захочу. Верни мне его, пожалуйста.
— Да-да, — ответила Сесилия. — Сейчас. Помоги мне его надеть.
Она подняла рукой волосы. Я вздохнула, но сделала, как она сказала. Мы пошли дальше к воде.
— Помнишь? — спросила я, указывая на голое дерево. — Ты с него брала почки, которые засовывала себе в уши.
— А ты и вправду ничего не забываешь, — проговорила Сесилия и вздохнула.
Это не так, я многое забываю, если речь не идет о жутких несправедливостях или о чем-нибудь смешном, а вот эти почки у меня до сих пор иногда вызывают улыбку. Кажется, той весной нам было года четыре-пять, когда Сесилия вдруг перестала реагировать на обращение. Мама и папа подумали, что у нее что-то со слухом, но, когда ее отвели к врачу, выяснилось, что слуховые проходы у нее забиты зелеными почками.
— Зачем ты это сделала? — спросила я.
— Чтобы не слышать твоего голоса, — ответила Сесилия. — У меня от твоих воплей уши болели. Разве сама не помнишь, как ты орала?
— Ты ведь могла взять что-то другое?
— Мне было пять лет, — ответила Сесилия. — Наверное, у меня началась паника и я схватила первое, что под руку попалось. Твои вопли чуть не довели до безумия всю семью.
— Ты преувеличиваешь.
Сесилия посмотрела на меня так, словно не поверила своим ушам.
— Вовсе нет. Ты так орала, что невозможно было приглашать домой подружек, мама все время плакала, а папа запирался в библиотеке. Поэтому-то нам и пришлось держать нянь. Если бы не ты, нам не потребовались бы няни и не пришлось бы ходить в детский сад. Вероятно, и в Адамсберг бы нас не отправили. Но мама и папа просто не в силах были справляться с тобой.
— Не понимаю, зачем тогда заводить детей, — пожала плечами я. — Если не справляешься.
— Они же не могли знать заранее, какой ты будешь.
— Дети рождаются, какие рождаются, — ответила я. — И родителям приходится о них заботиться, какими бы они ни получились.
— Иногда, когда я засыпаю, мне до сих пор чудятся твои крики, — проговорила Сесилия.
Мы уже почти дошли до воды. Сесилия шла медленно, говорила, как во сне, и голос, казалось, не принадлежал ей.
— Он словно застрял у меня в мозгу, — продолжала она. — Твой голос. И твои вопли.
— Ну прости, — сказала я. — Прости меня за то, что я испортила всем вам жизнь.
Чарли была так поглощена фотографиями, что не услышала шаги за спиной.
— Что ты тут делешь? — проговорил Якоб, внезапно появляясь в дверях. — Когда я сказал, что ты можешь осмотреться, я не имел в виду, что ты будешь заходить сюда.
— Я…
Она не знала, что сказать.
— Все не так, как ты думаешь, — сказал Якоб, кивнув на фотографии на столе.
— Окей, — сказала Чарли.
Инстинкт повелевал бежать, но Якоб блокировал единственный выход из комнаты.
— Не бойся меня, — сказал Якоб. — Я все объясню.
— Давай поговорим там, наверху.






