— По-белому⁈ — переспросил Захар с явным недоверием, будто я предложил всем переодеться в бальные платья и бежать строем по плацу, как какой-нибудь жёсткий майор Пейн. — Это с трубой, что ли? Как у бар в Москве?
— Куда ж такое в остроге? — подхватил Ерофей. — Мы тут не бояре, чай. Нам бы кости погреть, а не жировать.
— Ишь чего захотел, — буркнул Лавр, откладывая ложку. — По-чёрному оно сподручнее. Протопил, дым выпустил, да парься. Век так мылись. А труба… это баловство. Тягу ловить замучаешься, да и камень класть — наука хитрая.
Я выждал паузу. Скепсис — это нормально. Любая инновация встречает сопротивление, будь то переход на безнал в маленькой деревеньке Зажопинское или строительство дымохода в XVII веке.
— Баловство, говоришь? — я поднялся, отряхивая колени. — А теперь слушайте сюда.
Я повысил голос.
— Баня по-чёрному — это что? Это угар. Это копоть, которая в легких оседает похлеще табачища. Это вечный риск задохнуться, если заслонку рано закрыл. Сколько раз у нас братцев угоревших вытаскивали? Забыли?
Казаки неохотно кивнули. Было дело, вытаскивали.
— А теперь вспомните ночь штурма, — я жёстко
ткнул пальцем в сторону былых куреней. — Как горело, видели? Один горшок с маслом — и всё, факел до небес. Баня по-чёрному — это открытый огонь внутри сруба. Искра на стену, сажа в щели вспыхнула — и нет у нас бани. А может, и половины острога, если ветер подует. Вы хотите сами себя спалить, когда турки не смогли?
Аргумент про пожар ударил сильнее кулака. Картинки огненного ада стояли у всех перед глазами слишком ярко.
— А по-белому, — продолжил я, меняя тон на более просветительский, — это совсем иное дело. Печь-каменка. Глухая. Из дикого камня, на глиняном растворе. Огонь внутри, камни греются, а дым — весь в трубу и на улицу. Внутри воздух чистый, жар ровный, мягкий. Паришься, дышишь полной грудью, не кашляешь. Глаза не режет. Выходишь — как заново родился, а не как копчёный лещ.
Я обвел взглядом присутствующих.
— Меньше угара — здоровее будете. Легкие чистые — бегать дольше сможете. А нам бегать придется, уж поверьте.
— Ты нас ещё бриться заново заставишь! — хмуро бросает Лавр, ковыряя землю носком сапога. — Ишь, чистоплюй нашелся. То руки мой, то дым ему мешает.
Он явно пытался нащупать поддержку у остальных, сыграть на старой доброй лени и привычке к грязи.
Но тут шевельнулась гора рядом со мной.
Бугай медленно повернул голову к Лавру. В отблесках костра его лицо выглядело жутко, зловеще, беспощадно. Жуткая «маска Майкла Майерса», скрывающая простую, но преданную душу.
— Заставит, — тихо, но так, что у многих мурашки по спине побежали, пророкотал он.
Бугай похрустел пальцами — звук был похож на треск ломающихся веток.
— И побреешься, Лавр. И помоешься. Потому что батя знает, что делает. Он нас из дерьма вытащил.






