ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Балы, красавицы, дуэли, кутежи? На что ещё тратить вторую молодость, переродившись в семье дворянина императорской России XXI века?
Увы, целитель не может не помогать, иначе его дар угаснет. А стоит спасти не того, как окажется, что теперь ты под прицелом.
Одного не знают враги: жизнь и смерть - две стороны одной монеты.
Я Иван Корсаков, и одной рукой я исцеляю, а второй - забираю жизни.
Ну что, господа, поиграем? Угадай, в какой руке...

В кабинете несколько секунд было очень тихо. Я спокойно потягивал кофе, не глядя на главу рода Лопухиных. Он не требовал от меня доказательств, не упорствовал. Он давал моим словам осесть достаточно глубоко, чтобы я не ринулся в атаку сразу. Крепким, в меру сладким, с нужной ноткой жареных зёрен, но без гари — ровно то, что по душе мне лично. Лопухины действительно подготовились к моему визиту. По крайней мере, изучили мои вкусы. Глава рода приготовился говорить, и я специально зажёг глаза целительским пламенем. Чтобы он понимал, что я увижу, если он решил соврать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Высокий, широкоплечий, светлый, с той самой нахальной уверенностью, которая у одних мужчин превращалась в хамство, а у других — в обаяние.

Катя помнила Смирнова ещё по гимназии. Андрей Васильевич тогда смотрел на неё открыто, с удовольствием, не притворяясь слепым, как подавляющее большинство старших гимназистов. Он мог отпустить шутку, говорил комплимент так, чтобы окружающие услышали и улыбнулись. Мог любоваться настолько ярко, что Корсакова чувствовала себя красивой не потому, что дома её нарядили, а потому что кто-то смотрит и видит.

Но он ни разу не

позволил себе лишнего.

Ни разу.

В этом была разница, которую раньше младшая Корсакова понимала умом, а теперь чувствовала кожей. Мужчина мог хотеть понравиться, восхищаться, быть шумным, дерзким, даже немного нахальным. Но между «видеть красивую девушку» и «считать, что она тебе что-то должна», лежала граница.

Смирнов эту границу видел, Миронов даже не подозревал о её существовании, пока Иван Владимирович Корсаков не унизил его перед всей гимназией. И после всего случившегося это делало Андрея Васильевича не просто красивым молодым человеком. Это делало его безопасным.

Тем, рядом с кем можно было выйти на паркет и не думать каждое мгновение, где его руки, что он позволит себе после танца и не придётся ли потом улыбаться сквозь отвращение, потому что зал смотрит.

Смирнов тем временем поклонился Малюковой.

Варвара Григорьевна была высокой, темноволосой, с гладкой причёской и лицом, на котором мягкость появлялась только тогда, когда могла кого-нибудь унизить без прямого нарушения приличий. Даже не вращаясь в одних кругах, Екатерина Владимировна оказалась информирована о Малюковой настолько, что стоять рядом с ней не хотелось.

— И эта здесь, — едва не сквозь зубы выдала Строганова. — Принесли же черти.

Всё это было сказано настолько искренне, что могло бы показаться, будто у Александры Борисовны имеются личные счёты к сопернице. Но на деле всё было куда глубже.

Потому что Малюковы были противоположностью Строгановых. Либеральные семьи любили говорить о свободе, особенно когда были уверены, что свобода закончится ровно там, где начинаются их собственные желания. Ратовали за то, чтобы дворяне и аристократы становились ближе к простонародью. Но сами почему-то так никогда не поступали.

Варвара Григорьевна тем временем приняла приглашение Смирнова с улыбкой, и они вышли на паркет.

Екатерина Владимировна смотрела за тем, как они двигаются. В ней не было ни капли ревности, просто не к чему было ревновать. Андрей Васильевич не принадлежал Малюковой, как и кому бы то ни было в этом зале. Но танцевал он хорошо, не идеально, зато делал это с таким удовольствием, что вокруг становилось веселее.

Корсакова допила лимонад.