ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Длинные рвы росли с обеих сторон, наших отдельно, пруссаков отдельно, и полковые священники целым отрядом ходили вдоль рвов, отпевая покойников на разные голоса.

Раненых пруссаков подбирали тоже, во вторую очередь после наших, но подбирали и уносили к лазарету, где их перевязывали фельдшеры, и без того заваленные работой. А по полю уже ходили профосы с командами, объявляя порядок сбора трофеев и тут же за ним приглядывая. С наших павших всё в их роты, под запись, письма и деньги писарям, для отправки родным. Снятое с неприятеля — в казну.

У ганнибаловой батареи, где я искал Иваныча, теперь на длинные стволы гаубиц одевали кожаные чехлы и уводили артиллерию в тыл, блюли секретность, и часовой даже шуганул одного из нестроевых, решившего срезать путь через их позицию.

Когда солнце покатилось к закату, мы всей артелью отпросились у Климова.

— Разрешите, господин фельдфебель, своего из лесу забрать. По-людски похоронить обещались, — сказал я.

Климов поглядел на нас, на всех разом, и кивнул.

— Идите. Чтоб дотемна вернулись, — сказал он.

В лесу уже снова щебетали птицы и стрекотали кузнечики, после утреннего грохота всё возвращалось в норму. Шли по своим же следам, мимо знакомого овражка, через поляну с папоротником. Даже не плутали, нужное место я нашёл сразу же, приметная сосна виднелась издалека, да и тесак всё ещё торчал из ствола, как вешка.

Никодим лежал со шляпой на лице, точно как мы его оставили, и на мгновение могло показаться, что он просто спит. На лес понемногу опускались сумерки, всё было тихо и мирно, только дятел усердно колотил по стволу где-то ближе к верхушкам.

Унесли Никодима на плаще, вчетвером, молча. Похоронить решили не в общем рву, а рядом, в отдельной могилке, и Климов, узнав об этом, только кивнул, мол, заслуженно. Копали сами, посменно, быстро, и вскоре на опушке леса появилась ещё одна яма, ровная и аккуратная. Полковой батюшка пришёл сам, увидел, что мы копаем отдельно, и пришёл. Взглянул на лицо покойника, вздохнул и прикрыл глаза.

— Царствие небесное, — перекрестился он. — Отпою.

И отпел, не скороговоркой, как отпевал весь день до этого у братской могилы, а чин по чину, как в церкви в воскресный день. Закончил, постоял немного с нами, и пошёл, не говоря больше ни слова.

— Вась… Почитай тоже… Из книжки его… — вдруг сипло произнёс Сенька.

Все вдруг посмотрели на меня, и я медленно достал из-за пазухи зачитанный псалтырь. Он открылся сам, на девяностом псалме, закладкой служила сухая травинка, сорванная ещё где-нибудь под Псковом. Я начал читать, медленно и размеренно, как читал раньше сам Никодим.

— Живый в помощи вышняго… Во крове Бога небесного водворится… — читал я, не видя строчек перед собой.

Артель стояла вокруг ямы, стянув шляпы, и тихонько слушала.