ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я нырнул в реку в двадцать первом веке, а вынырнул в восемнадцатом. В одних трусах, без документов и денег. Деревенский староста сдал меня в рекруты вместо своего сынка, и вот я уже стою перед строем, привязанный к ружью, а по спине бьют шпицрутенами.
Сто ударов за снятый парик. Добро пожаловать в русскую императорскую армию.
Я не привык, чтобы меня держали за бесправную скотину. Я знаю, что будет дальше: Гросс-Егерсдорф, Цорндорф, взятие Берлина. Только в учебниках не написано, доживу ли я до этого момента.
Из рекрута — в офицеры. Из грязи — в дворяне. Через кровь, муштру и порох. А премьер-майор Рамзай ответит за мою изувеченную спину.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

На строчке «не приидет к тебе зло» у меня перехватило в горле, и я кое-как дочитал стих в полной тишине.

Опустили, засыпали. Каждый бросил по горсточке, а потом лопатами соорудили аккуратный холмик, напоминающий бруствер. Трифон вытесал из жердей крест, воткнул в землю, на перекладину повесили Никодимову шляпу. Я вырезал ножом на этой перекладине имя «НИКОДИМЪ», и больше ничего. Фамилии его я так и не узнал за всё время, но в артели фамилий почти и не носят, только имена.

Постояли немного в тишине и пошли обратно в роту, уже в сумерках. Я шёл с его псалтырем за пазухой и думал, что обещанное письмо надо написать сегодня же. И написал, чуть позже, у костра, три или четыре раза сминая лист и бросая в огонь, чтобы начать заново. Слова подбирались с большим трудом, но я обещал, дал слово, и держал его, пусть это было тяжелее, чем я думал. Псалтырь решил отослать вместе с письмом, при первой же возможности. А пока полежит у меня, за пазухой.

Уже в темноте к нашим кострам вышел из леса поручик Ефимов.

Живой, целый, при шпаге, в шляпе-треуголке, лишь немного ободранный ветками да раскрасневшийся сильнее обычного. Якобы «отстал в чащобе, заплутал, искал дорогу, вышел к обозам Сибирского полка, там и состоял до конца дела». Рассказывал он это, глядя куда-то поверх голов, явно заученным текстом, чуть заплетающимся языком. Сапоги у него даже не запылились, в то время как мы все, от командира роты и до последнего нестроевого, были в крови, копоти и грязи с ног до головы.

— Рады видеть вас в добром здравии, ваше благородие, — ровным тоном произнёс фельдфебель Климов.

И всё. На поручика никто даже не смотрел, смотрели куда угодно, в землю, в пламя костра, в сторону леса. Избегали, как прокажённого. Он пошёл к капитанской палатке доложиться, и оттуда было слышно сначала негромкое бормотание Ефимова, потом долгую паузу.

— Ступайте, поручик, — сказал ему Далевский ледяным тоном.

А когда Ефимов вышел, мимо капитанской палатки как раз проезжал премьер-майор Рамзай, почти целый день не вылезавший из седла. Поравнялся с Ефимовым, оглядел его с головы до ног долгим внимательным взглядом, и усмехнулся в ответ на воинское приветствие поручика. Молча. Ефимов поменялся в лице так, словно его облили помоями, а Рамзай поехал дальше. За моей спиной кто-то выдохнул шёпотом: «обозник, с-сука…», и Климов, не оборачиваясь, негромко цыкнул.

Следующим же утром поручик сказался нездоровым и убыл в лазарет, и его исчезновения никто не заметил.

Ужинали трофейным, прусскими белыми сухарями и пшённой кашей, устроили настоящий пир после полуголодного существования на марше. Даже червей из сухаря не нужно было выколачивать.