Он опробовал сразу же. Комната спала вокруг: тонкая полоса дежурного света из-под двери, дыхание спящих за стеной, стылый воздух, в котором пар изо рта был бы виден, будь чуть светлее. Сэт приоткрыл в себе узкую щель, и оттуда заструился огонь — не наружу, а в руку: тонкий, ровный, напитывающий кисть силой чужой, но послушной. Он видел это тем зрением в глубине глаз, — как наполняется русло, как уплотняется и светлеет то место, куда направлен поток. И почувствовал, что мог теперь двигаться быстрее, бить точнее, держать удар дольше. Это было уже не со-дан. Это было выше.
— И ещё запомни, — прибавил Учитель. — Когда поведёшь огонь в глаза — а ты поведёшь, в трудный миг само выйдет, — мир замедлится, как замедлился тогда, в бою с твоей девочкой. Это и есть твой главный козырь на арене, не сила удара, а это! Ты будешь видеть бой раньше, чем он случится, а противник — лишь когда он уже случился. В этой разнице и будет заключаться твоя победа. Только не стоит злоупотреблять этим приёмом. Замедленный мир пьянит. Многие из тех, кто шёл моей дорогой до тебя, остались в нём навсегда — глядели, как красиво течёт чужая сила, и забывали ударить. Видеть — не значит победить. Видение без воли к действию — красивая смерть.
— Я запомню, — сказал Сэт. И спящий в груди, слушавший вместе с ним, шевельнулся, будто соглашаясь, будто сам когда-то едва не остался в том замедленном мире и спасся чудом.
— Вот, — сказал Учитель. — Этого тебе хватит на турнир, и с лихвой. А теперь — плати.
— Плати? — Сэт похолодел.
— Я предупреждал. Я не лекарство. За меня нужно всегда оплатить свою цену. — Голос сделался тише, и в нём прорезалось то, чего Сэт прежде не слышал, — усталая, бесконечная печаль. — Каждый раз, как ты будишь меня, я даю тебе моё — моё умение, мою дорогу. Но моё не приходит просто так. Вместе с умением в тебя входит и то, что я есть. По капле. Ты не замечаешь? Приглядись, наследник. Не к рукам — к памяти.
* * *
Сэт пригляделся — и похолодел во второй раз.
Это началось, оказывается, не сегодня — он просто не давал себе заметить, как не давал себе всю жизнь замечать то, чему не было простого объяснения. Среди его собственных воспоминаний — холодных коридоров Дома, латаного экрана, Кувалды, Дрозда — поселились другие. Чужие. Они были смутные, обрывочные, как сны на рассвете, но они были не его, и Сэт знал это так же твёрдо, как знал, что огонь и внутреннее зрение — его.
Всплывало оно само, непрошено. Лицо женщины с тёмными, как у него, волосами, склонённое над колыбелью, — и Сэт помнил, что она умрёт, помнил эту боль так, будто прожил её сам, хотя матери своей не знал и знать не мог. Помнил высокий зал под пятью знамёнами, и пятерых под ними, и чувство, острое, как удар: вот они, моя команда, мой последний шанс, пусть мы и проиграем.






