Помнил чужой голос: древний, нечеловеческий, ровный, звучавший откуда-то сверху, из-за неба, будто зачитывал приговор, — что-то о правилах, которые не повторятся, и о двери, что в этот раз им не откроется. Помнил, как держал на руках умирающего — друга? брата? — и как решал, страшно, окончательно, не растратить эту смерть впустую: передать что-то дальше, сквозь годы, тому, кто придёт после. И всё это всплывало не картинкой в мыслях, а плотнее — как всплывает своя, прожитая память: с запахом, с болью, с тяжестью чужого тела в руках. Оттого и было страшнее всего.
Этих воспоминаний не было в его голове месяц назад. Они натекли из «Завещания» незаметно, оседая в нём каждой ночью за уроками, слой за слоем. Вот теперь Сэт понял — тихо и страшно, — что значит «наследство входит в тебя, хочешь ты того или нет». В книге хранилось не знание для передачи, а то, что осталось от Учителя, и эти завещание перетекало в Сэта, занимало место, где был приютыш Миккон. С каждым уроком их в одном теле становилось двое.
— Что со мной будет, — спросил Сэт в темноту, и голос у него сел, — если я буду будить тебя дальше?
— То, чего я не хочу, — ответил Учитель, и печаль в его голосе сделалась бездонной. — Вовсе не для того я оставил себя, вложив в эту книгу, чтобы стереть того, кто сможет мною воспользоваться. Я хотел передавать знания, а не брать твоё по праву. Но дар и цена — как две стороны одной монеты, я не умею их разделить, как не сумел тогда. Если берёшь что-то одно, обязательно получаешь второе. — Голос задумался на миг. — Поэтому слушай меня, наследник, как не слушал до этого: бери у меня только то, без чего не выживешь, и не вздумай брать больше. Каждый лишний урок будет оплачен моими воспоминаниями в тебе, которые будут постепенно вытеснять тебя. А ты нужнее, чем я. Ты — живой. Я — лишь слепок, осколок прошлого. Закрой книгу. И открывай её реже, чем хочется. Гораздо реже.
Сэт закрыл «Завещание», руки у него дрожали. Впервые с тех пор, как он коснулся книги, ему не было любопытно и не было страшно за свою силу — ему было страшно за себя самого, за то немногое, что и было им, Сэтом из Дома. За то, что, как оказалось, можно потерять не в бою и не от боли, а тихо, по капле, в обмен на чужую дорогу.
* * *
Лисса учила его турниру так, как учат тому, что впитывают с молоком матери. Сходились они в нижнем зале — длинном, гулком, из тех же брошенных: ряд слепых голоокон вдоль одной стены, осевшая пыль по углам, куда годами не ступала нога. Здесь пахло камнем и остывшей электроникой, и голос её уходил под высокий потолок, чтобы вернуться сверху негромким эхом.
— Арена — не подвал и не серый круг, — говорила она, расхаживая по нижнему залу, и в голосе её звенела вся родовая школа Наоке.






