— Вассалом в бою я ему не буду — мне на ту арену и соваться незачем, я Разум, я могу просчитывать ходы прямо с трибуны. Разобрать сетку, просчитать соперников, их школы, их привычки — это я могу лучше любого вассала. — Она наконец посмотрела на Сэта. — У тебя нет челяди, Миккон. Зато у тебя есть голова Чджа, глаз Наоке и расчёт Хиросэ. Ни у одного кланового такого нет. Они придут с прислугой. Ты придёшь с друзьями. Посмотрим, что окажется крепче.
— А я тебя подлатаю между раундами, — добавил Токей. — Вассалом, не вассалом — плевать, как это назовут. Не дам же я тебе выходить на следующий бой выжатым. — Он повертел дедову бусину. — Только ты это… не геройствуй опять. Один раз уже сходил один в подвал. Хватит с меня.
— Меня тоже в сетку поставили, — пролепетал Лук, белея от одного этого слова. — Всех послушников ставят обязательно, я смотрел. Меня же в первом раунде сложат. На глазах у всех. — Он сглотнул. — Я думал, после того, что ты мне в прошлый раз говорил, я смогу, как ты, — выйти и проиграть стоя. А теперь смотрю на сетку, и опять трясёт.
— И будет трясти, — сказала вдруг Юки из угла, тихо, не поднимая застывшего лица. — Меня всю жизнь трясёт. Это не проходит. — Тёмные её глаза поднялись к Луку. — Просто выходишь с этим вместе. Трясёт — и выходишь. Вот и весь секрет. Я выйду. И ты выйдешь. Мы же из седьмого — те, кто не вписался. Нам не привыкать проигрывать стоя — мы только это всю жизнь и делаем.
Лук посмотрел на неё, и на нескладном его лице медленно проступило что-то, чего там прежде не водилось, — не храбрость, нет, до храбрости ему было далеко, а решимость напуганного, которая дороже всякой храбрости. Он кивнул.
Сэт смотрел на них — на нескладного Лука, на холодную Судзу, на Токея с его бусиной, на тихую Юки, нашедшую для Лука слова, каких не нашёл бы он сам. Он видел их и тем, другим зрением: четыре ровных, негромких течения, ничем не выдающихся, каждое со своей трещинкой, — и всё же плотно сомкнутых вокруг него, как смыкаются пальцы в кулак. Вот она, его опора, его вассалы, его клан — те, кого у приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь было. Не по крови. По выбору. И это, он начинал понимать, оказывалось крепче крови.
* * *
Ночью ему опять приснилось чужое, что-то из прошлой жизни.
Он не открывал «Завещание», придерживаясь уговора, — но книга, видно, теперь и не нуждалась, чтоб её открывали: то, что натекло в него, уже жило в нём. И во сне Сэт стоял под пятью знамёнами, в высоком зале, где под сводом гулял холодный сквозняк и тяжёлое полотнище над головой медленно шевелилось, будто дышало.






