ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

 — Вассалом в бою я ему не буду — мне на ту арену и соваться незачем, я Разум, я могу просчитывать ходы прямо с трибуны. Разобрать сетку, просчитать соперников, их школы, их привычки — это я могу лучше любого вассала. — Она наконец посмотрела на Сэта. — У тебя нет челяди, Миккон. Зато у тебя есть голова Чджа, глаз Наоке и расчёт Хиросэ. Ни у одного кланового такого нет. Они придут с прислугой. Ты придёшь с друзьями. Посмотрим, что окажется крепче.

— А я тебя подлатаю между раундами, — добавил Токей. — Вассалом, не вассалом — плевать, как это назовут. Не дам же я тебе выходить на следующий бой выжатым. — Он повертел дедову бусину. — Только ты это… не геройствуй опять. Один раз уже сходил один в подвал. Хватит с меня.

— Меня тоже в сетку поставили, — пролепетал Лук, белея от одного этого слова. — Всех послушников ставят обязательно, я смотрел. Меня же в первом раунде сложат. На глазах у всех. — Он сглотнул. — Я думал, после того, что ты мне в прошлый раз говорил, я смогу, как ты, — выйти и проиграть стоя. А теперь смотрю на сетку, и опять трясёт.

— И будет трясти, — сказала вдруг Юки из угла, тихо, не поднимая застывшего лица. — Меня всю жизнь трясёт. Это не проходит. — Тёмные её глаза поднялись к Луку. — Просто выходишь с этим вместе. Трясёт — и выходишь. Вот и весь секрет. Я выйду. И ты выйдешь. Мы же из седьмого — те, кто не вписался. Нам не привыкать проигрывать стоя — мы только это всю жизнь и делаем.

Лук посмотрел на неё, и на нескладном его лице медленно проступило что-то, чего там прежде не водилось, — не храбрость, нет, до храбрости ему было далеко, а решимость напуганного, которая дороже всякой храбрости. Он кивнул.

Сэт смотрел на них — на нескладного Лука, на холодную Судзу, на Токея с его бусиной, на тихую Юки, нашедшую для Лука слова, каких не нашёл бы он сам. Он видел их и тем, другим зрением: четыре ровных, негромких течения, ничем не выдающихся, каждое со своей трещинкой, — и всё же плотно сомкнутых вокруг него, как смыкаются пальцы в кулак. Вот она, его опора, его вассалы, его клан — те, кого у приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь было. Не по крови. По выбору. И это, он начинал понимать, оказывалось крепче крови.

* * *

Ночью ему опять приснилось чужое, что-то из прошлой жизни.

Он не открывал «Завещание», придерживаясь уговора, — но книга, видно, теперь и не нуждалась, чтоб её открывали: то, что натекло в него, уже жило в нём. И во сне Сэт стоял под пятью знамёнами, в высоком зале, где под сводом гулял холодный сквозняк и тяжёлое полотнище над головой медленно шевелилось, будто дышало.