— А теперь противник учился не по вашим страницам, он вообще не открывал ваших страниц. Ваш фланговый разрыв он видит насквозь, потому что вы делаете его ровно так, как пятьсот лет делал ваш клан. Что теперь?
Зал замялся. Гладкий ответ кончился, а за ним обнаружилась пустота, ведь клановые знали свой учебник назубок, но учебник чужого клана был для них наглухо закрыт, как закрыт был их собственный для всех остальных.
— Вот первая ваша слепота, — ровно сказал Чджа. — Каждый клан прячет свою тактическую школу, как прячут золото. Внутри семьи её оттачивают веками, наружу не выпускают ни строчки. И потому каждый из вас глубок ровно в одном, в своём, и слеп во всём чужом. Вы блестяще бьётесь против зеркала и теряетесь против незнакомца. А знание ваше, вместо того чтобы складываться в общую силу человечества, гниёт по семейным сундукам, и оттого человечество, имея сотни блестящих школ, на Тесте Высших раз за разом выходит дураком против того, кто учится у всех сразу.
Сэт слушал, и где-то на краю мысли шевельнулось смутное, ведь куратор говорит о маленькой комнате тактики, а звучит так, будто речь о куда большем — о целом запертом по сундукам мире. Поймать мысль за хвост он не сумел, и она ушла.
— Это и есть честь клана, — подал голос один из первых рядов, с гербом, незнакомым Сэту. Сказано было не зло, а свысока, как поправляют наставника, забывшегося не по чину. — Школа, что копилась веками, — достояние крови. Раздать её всем подряд значит обесценить. Зачем нам сила тех, кто не нашей крови?
— Затем, послушник, — отозвался Чджа без всякого раздражения, ровно, и оттого ответ резанул сильнее, — что Высшим, против которых мы пять раз выходили на Тест, нет ни малейшего дела до вашей крови. Их не впечатлить родословной, им безразлично, чьё знание сильнее, — им важно, способно ли человечество собрать своё знание в кулак. А оно не способно. Оно сидит по сундукам и зовёт это честью. — Он обвёл зал бесцветным взглядом. — Враг, который учится у всех сразу, бьёт нас, которые не учимся даже друг у друга. И будет бить, пока мы не поумнеем. Запишите это где-нибудь, кроме фамильного учебника, — туда, боюсь, не поместится.
Клановый смолчал, поджав губы. По залу прошёл нехороший шепоток, но спорить с Ледяным никто не рискнул.
— Кто-нибудь, — Чджа выпрямился, — назовёт мне вторую слепоту? Кому от первой, как ни странно, легче всех?
Молчание. Клановые переглядывались, не понимая, к чему он клонит. И тогда Сэт, сам не успев себя одёрнуть, тихо сказал с задней скамьи:
— Тому, у кого нет своего сундука.
Головы повернулись. Чджа нашёл его взглядом и чуть склонил голову набок — той самой повадкой, от которой у Сэта по спине бежал холодок.
— Продолжай, Миккон.
Отступать было поздно.






