Сэт сглотнул и, спотыкаясь, выговорил то, что и так знал нутром, только никогда не облекал в слова:
— У клановых есть что прятать, поэтому они и прячут. А у меня прятать нечего, зато и учиться я могу у кого угодно. Все турниры открыты, все показательные бои открыты. Клановый смотрит чужой бой и думает: вот чего я не знаю. А я смотрю и думаю: вот чему я научусь. Их школа стоит на месте, потому что заперта, а моей школы нет вовсе, поэтому она вся из чужих ошибок. И ещё, меня нельзя прочитать по учебнику, у меня нет учебника. Я сам не всегда знаю, что сделаю, — куда уж им угадать.
— И как с таким, по-твоему, бороться? — Чджа подался к нему, и в бесцветном голосе впервые мелькнул живой азарт. — С тем, у кого нет учебника и кого не прочесть наперёд?
— Никак… то есть не наперёд, — сбивчиво ответил Сэт. — Заранее его не просчитать, его можно только читать на ходу, по нему самому, а не по тому, чему его учили. Долго, внимательно, ошибку за ошибкой, как смотришь живого человека, а не схему из учебника. — Он осёкся, испугавшись, что сморозил глупость.
— Именно, — обронил Чджа негромко. — Именно так.
Тишина в амфитеатре изменилась, стала плотнее. Где-то впереди фыркнул Дэн — но фырканье вышло неуверенным, потому что куратор не смеялся, куратор смотрел на приютского с задней скамьи так, будто тот произнёс не очевидную дерзость, а что-то, чего Чджа давно ждал и не чаял дождаться от этого курса.
— Беспризорник за полминуты сказал вам то, — обронил Чджа в зал, не отрывая глаз от Сэта, — на что у иных клановых умов уходит десять лет и так и не доходит. Запертое знание сильно вглубь и беспомощно вширь, открытый ум беден глубиной и богат охватом. Это не приговор ни тем ни другим, это поле, на котором вам предстоит играть. Кто поймёт его раньше — выиграет.
Сэт сидел, вжавшись в скамью, и горел под чужими взглядами. Он не привык говорить вслух, тем более так длинно, тем более так, чтобы его слушали, — и теперь его потряхивало, как всегда трясло после того, как стена незаметности давала трещину. Часть его, старая, пугливая, отчаянно жалела, что вообще открыл рот, ведь заметность — это мишень. Но другая часть, незнакомая, упрямо тлела довольством. Его поняли. Его не подняли на смех. Впервые в жизни то, что варилось у него в голове все эти бессонные годы, вынырнуло наружу — и оказалось не блажью, не уродством, а чем-то, чему даже Ледяной кивнул.
* * *
Дальше пошло хуже, для всех, кроме Сэта.
Чджа гонял зал по развёрткам, показывая из одну
за другой, и всякий раз сдвигал условие чуть в сторону от учебника, и всякий раз гладкие клановые ответы спотыкались о то, чего в их фамильных страницах не было предусмотрено. А Сэт отвечал.






