ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Не гладко, он мямлил, путался в словах, начинал с середины, но по существу всегда верно, потому что три года перед экраном научили его видеть не строй и не схему, а живого человека внутри схемы: где тот бережёт ногу, где любит покрасоваться лишним замахом, где сделает красиво вместо того, чтобы сделать надёжно.

— Запись, — командовал Чджа, и над столом вставал очередной бой. — Миккон. Чем кончится.

И Сэт говорил, чем кончится, за три, за четыре хода вперёд, и оказывался прав так часто, что зал перестал фыркать и начал слушать. Это было ни на что не похоже, потому что на арене над ним смеялись, во дворе его называли мишенью, а здесь, в полутёмном амфитеатре над замороженными чужими схватками, приютский с пятым кю вдруг оказался не последним. Здесь не нужно было ни Унда, ни клана, ни заёмной силы Токея — нужны были только глаза и то, что за ними, а этого, как выяснялось, у Сэта было в достатке.

Один раз он всё-таки ошибся — победителя назвал верно, а способ мимо, — и Чджа, против всякого ожидания, задержался на этой ошибке дольше, чем на десятке попаданий. «Запомни, где промахнулся, Миккон. Попадания тешат, промахи учат. Ты прочёл бойца, но не прочёл усталость, ведь после двадцатой секунды даже верный расчёт начинает врать, потому что тело садится раньше головы. Закладывай это в каждый расчёт». Сэт кивнул и запомнил — он вообще запоминал быстро, когда речь шла о чужих ошибках, а теперь, выходило, и о собственных.

Дальше Чджа давал записи всё хитрее. То обрезал звук и метки, оставляя голую картинку, то нарочно подсовывал схватку, где сильнейший проигрывал слабейшему, и всякий раз спрашивал не «кто победит», а «почему». И Сэт отвечал почему, спотыкаясь, без изящества, постоянно путая мысли, перескакивая, но по делу. Зал, явившийся сюда отбыть скучный час, понемногу притих и подался к столу.

Дэн Съенто-Пачин не выдержал ближе к концу.

— Дайте ему запись, которую он не видел, — бросил он громко, разворачиваясь к задним рядам, и в голосе зазвенела злость человека, чьё врождённое место в иерархии вдруг зашаталось. — Он наверняка их все наизусть выучил, делать-то приютскому больше нечего. Дайте свежую. Посмотрим, какой он провидец вслепую.

Чджа повёл бровью — почти одобрительно, будто наконец услышал дельную мысль.

— Разумно, Съенто-Пачин. Недоверие — основа тактики. — Он коснулся стола. — Запись закрытого спарринга, вчерашняя, из архива комитета. Её не видел никто из вас. Двое скоростников, второй и третий кю. Миккон, смотри. Остановлю на десятой секунде — скажешь, кто победит и почему.

Развёртка закрутилась — два смазанных росчерка, обмен, разрыв — и замерла. Сэт подался вперёд, и на него легло привычное холодное спокойствие чтения, как ложится на ладонь знакомая рукоять.