ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Зал, Дэн, собственный страх — всё это разом отодвинулось, сделалось далёким и неважным. Остались только двое в воздухе да тонкие нити их намерений, и Сэт пошёл по этим нитям так же, как умел ходить по чужой боли, тем местом под глазами, что включалось у него само и которому он давно перестал удивляться. Он не считал, как считала бы Судзу, не раскладывал на цифры — он просто видел, куда всё катится, будто схватка эта случилась когда-то давным-давно, а он сейчас лишь припоминал, чем она кончилась.

— Левый, — сказал он наконец. — Левый победит. Но не потому, что быстрее. Правый быстрее, я вижу по разрыву. Правый победил бы, если бы не одна привычка, он перед сильным ударом на полмгновения опускает заднее плечо. Чуть-чуть. Под себя, для замаха. Левый это уже два раза поймал — видите, как он после второго раза сместился? Он не атакует. Он ждёт третьего опускания плеча и сделает свой ход. Правый ударит сильно, но в пустоту, а левый атакует следом. Ходов через пять. Может, шесть.

Амфитеатр молчал, и Чджа отпустил запись.

Бой пошёл — обмен, разрыв, ещё обмен, — и на шестом размене правый скоростник занёс сильный удар, и заднее плечо его на неуловимое мгновение опустилось под замах, и левый разрывом вошёл в это же мгновение, как нож входит в зазор, и всё было кончено.

Никто не засмеялся, а Дэн Съенто-Пачин сидел красный и очень тихий.

— Вот это, — негромко обронил Чджа в притихший зал, и есть то, чего не купишь ни именем, ни фамильным учебником в три пуда весом. Он не видел этой записи. У него нет вашей школы и вашей крови. И он сделал то, чего не сделал из вас никто. — Куратор обвёл ряды бесцветным взглядом, под которым клановые невольно подобрались. — Подумайте на досуге, отчего так вышло. А кто думать поленится — тем хуже, в следующий раз в чужую пустоту войдёт он, а не вы, и войдёт там, где вы держите сердце.

* * *

Занятие кончилось, но зал расходился совсем не так, как собирался при входе. Входили лениво, отбыть скучный час, выходили вполголоса, нет-нет да и оглядываясь на заднюю скамью, и в этих взглядах мешалось всякое — досада, любопытство, у кого-то нескрываемая злость. Приютского, которого полагалось не замечать, заметили снова — и на сей раз не на арене, где всё можно было списать на трюк целителя, а здесь, на их собственном поле, где трюков не бывает. Когда народ потянулся к дверям, Чджа обронил, не повышая голоса:

— Миккон, останься.

Сэт остался, а Дэн, проходя мимо, ожёг его взглядом, в котором читалось всё то же, что у Канта, у силовиков, у целого клана: ты переступил черту, приютский, и за это с тобой ещё посчитаются. Сэт привычно отметил угрозу и привычно отложил её на потом, ведь сейчас перед ним стоял Ледяной, и это было важнее.