ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Десять дней до сквозных испытаний таяли, и каждое утро, пока Академия спала, он спускался к нижнему залу у воды, и каждое утро Лисса уже была там — стояла в центре серого круга и разминала запястья тем же скупым отсчётом, будто и не уходила вовсе. Они не говорили лишнего. Они дрались, потом разбирали, потом снова дрались, и серый рассвет за куполом понемногу вставал, и вода из чёрной делалась оловянной, а после розовой, и в этот час они расходились — она наверх, он вниз, — пока кто-нибудь не успел их увидеть.

И всё-таки кое-что менялось, медленно, так, что ни он, ни она не назвали бы это вслух.

На третье утро Сэт впервые достал её дважды за бой — это не было то случайное первое касание, а по-настоящему, прочитав наперёд две связки из трёх. Лисса не разозлилась. Она остановилась посреди круга, тяжело дыша, и долго смотрела на него тем голодным, цепким взглядом, какого он у неё не знал прежде, а потом сказала: «Ещё раз. Медленно. Покажи, где ты увидел». И он показал — как умел, спотыкаясь, заходя с середины, — где у неё перед второй связкой сбивается дыхание и где она по привычке смотрит туда, куда сейчас ударит, на пол-удара раньше, чем надо. Она слушала, не перебивая, с тем же напряжённым вниманием, с каким, должно быть, в детстве слушала родовых наставников, и Сэт с тихим изумлением понял, что наследница Наоке, у которой было всё, чего у него никогда не водилось, сейчас учится у него, у приютского пятого кю, тому, чему её не научили лучшие в клане.

В то утро бой шёл иначе, чем в первые дни. Лисса вышла злая — не на него, на себя, на ту привычку ронять плечо, которую он в ней вскрыл и которую она третьи сутки силилась изжить, но не могла. Она пошла на него без разминки, сразу в полную скорость, какую позволяли дряхлые системы, и серый круг под её шагами смазался в одно росчерк-движение. Сэт не видел руки — рука приходила оттуда, где её ещё не было. Он не пытался её видеть. Он смотрел чутьём под глазами, тем местом, что включалось само, на течение направленной силы в её Ундах, на то как сила сбегалась к ногам перед рывком, как на самом конце разгона у неё всякий раз дёргалось вверх правое плечо — новая привычка, наросшая взамен старой, которую она давила. Он шагнул не от неё, а в этот дёрг, в зазор, оставленный новой её поправкой, и раскрытая ладонь его легла Лиссе под локоть прежде, чем удар дошёл до цели.

— Раз, — сказал он тихо.

Она отлетела, выправилась, и в гладком

лице её мелькнула та злая радость, какую он уже научился в ней узнавать. Без лишних слов она пошла снова, и снова он ждал её, теперь в другом месте, потому что она сменила заход, и он это видел, видел, как сила перетекла к левой ноге. И вторая его ладонь легла ей под ребро.