ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Два, — выдохнул Сэт, сам не веря, и тут же отступил, потому что Лисса замерла посреди круга, тяжело дыша.

— Покажи, — потребовала она хрипло. — Оба раза. Где ты увидел. Медленно. — И когда он показал, как умел, спотыкаясь, где у неё новая привычка выработалась взамен старой, она слушала, не перебивая, с тем же напряжённым вниманием, с каким в детстве слушала родовых наставников.

— Тебя ведь правда не этому учили, — сказал он, когда она наконец села. — Тебя учили быть быстрее, а ты просишь учить тебя быть… — он запнулся, подбирая, — заметнее для себя самой. Видеть свои дыры. Зачем тебе? Ты и так лучшая на курсе.

Лисса не сразу ответила. Она села на край серого круга, а сидеть вот так, запросто, на полу, наследнице Наоке полагалось не больше, чем плясать на столе, и обхватила колени, и в сером свете лицо у неё опять сделалось молодым и незащищённым.

— Лучшая, — повторила она, и в голосе её не было гордости, была усталость. — Знаешь, что значит быть лучшей в клане Наоке, Миккон? Это значит, что тебя с трёх лет лепят в победительницу турниров. Не ради тебя — ради славы дома. У тебя расписан каждый бой на годы вперёд, каждый соперник одобрен, каждая победа нужна клану для очков перед другими кланами. Меня не учили драться, меня учили выигрывать назначенное. — Она усмехнулась криво, совсем не как клановая наследница. — А ты однажды вышел на песок, которого тебе не назначали, и не победил, и не сломался, и на миг прочёл меня всю, а я вдруг поняла, что за пятнадцать лет ни разу не дралась с тем, кого мне не подобрали заранее. С тем, кто мог бы меня удивить. — Она подняла на него глаза. — Ты единственный во всей Академии, кого мне не подбирали. И единственный, кого я не могу просчитать наперёд. Вот зачем.

Сэт молчал, потому что сказать ему было нечего, а врать он не умел — это в нём, как выяснялось, замечали все, и Судзу, и теперь Лисса. Он только смотрел на неё, на то, как первый розовый свет ложится ей на скулу, и думал о том, что они с ней, такие разные. Она из замка в долине, где гоняют с трёх лет, он из приюта, где гоняли иначе, оказались в одном и том же капкане с разных сторон, ведь её всю жизнь лепили в исключительную, его всю жизнь учили быть незаметным, и оба они только теперь, на этом сером круге у воды, понемногу разрешали себе быть собой.

* * *

На седьмое утро, когда они уже расходились и Лисса свернула к клановому крылу, в переходе у нижнего зала её ждали. Сэт не видел этого, он уходил вниз, к F7, но услышал назавтра от неё самой, и услышал по тому, как ровно, слишком ровно она об этом сказала, что дело худо.

Её встретил не наставник и не родич — её встретил Кант Съенто-Пачин, тот самый, что дрался грязно и на публику, шавка при Джеймсе, и встретил не один, а будто бы случайно, будто бы просто шёл мимо в неурочный час.