И сказал, улыбаясь, ровно столько, сколько нужно, чтобы Лисса поняла, что их видели. Видели не раз. Видели, как наследница Наоке тайком, без свидетелей, до рассвета сходится с приютским с Пути Боли — с проклятого Пути, которого в народе боятся, — и сходится не на людях, не на одобренном клановом бое, а украдкой, у воды, как сходятся не для драки.
— Он ничего прямо не сказал, — пересказывала Лисса, и голос у неё был стянут в такую тонкую, звенящую нитку, что Сэт впервые испугался по-настоящему — не за себя, за неё. — Он спросил, хорошо ли спится по утрам. Спросил, не сыро ли у воды в такой час. Передал привет целителю — «тому, без которого ты теперь, говорят, обходишься». И ушёл. Этого довольно, Миккон, этого с лихвой довольно. Джеймс не станет марать руки сам и не побежит к моему клану доносить — это грубо, это не его. Он просто будет знать. И ждать, когда знание понадобится. А оно понадобится, будь уверен, такие, как он, ничего не копят зря.
— Тогда не приходи больше, — сказал Сэт, и слова дались ему тяжелее, чем он ожидал. — Если из-за меня тебе конец с кланом — не стоит оно того. Я не стою.
Лисса посмотрела на него так, будто он сказал несусветную глупость, а он, по её лицу, и правда сказал.
— Решать, чего я стою и чем рискую, будешь не ты, Миккон, — отрезала она, и в голосе её лязгнула вся пятнадцатилетняя выучка наследницы, привыкшей, что за неё всё решают другие, и до смерти этого не терпящей. — За меня всю жизнь расписывали. Хватит. Я прихожу сюда не ради тебя — ради себя, потому что здесь, на этом дряхлом круге, я впервые дерусь, а не выигрываю назначенное. И отнять у меня это не дам ни клану, ни Съенто-Пачину, ни тебе с твоим благородством приютского мученика. — Она перевела дух и добавила тише, уже без лязга: — Будем осторожнее. Сменим час, сменим зал. Но не бросим. Я не бросаю того немногого, что выбрала сама. Понял?
— Понял, — сказал Сэт во второй раз за неделю, и снова это было правдой, и снова под рёбрами от этой правды делалось тепло и страшно одновременно.
* * *
С тактикой у Чджа перед сквозными испытаниями тоже не всё складывалось гладко.
На очередном занятии Ледяной, против обыкновения, не стал гонять зал по записям. Он отпустил клановых раньше срока, а Сэта оставил — теперь оставлял почти всякий раз, — и долго молчал, расхаживая вдоль погасшего стола-песочницы, прежде чем заговорить.
— Через три дня тебя выставят по всем пяти Путям, — сказал он наконец, не глядя на Сэта. — Ты понимаешь, что это значит для такого, как ты?
— Что меня увидят, — ответил Сэт. — По-настоящему. Не как на арене, где можно списать на Токея.
— Хуже. — Чджа остановился. — Тебя увидят слабым.






