ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Сэт Миккон — никто. Сирота без клана, без крови, без имени, которое хоть что-то значит. Вдобавок — носитель Пути Боли, проклятого Пути, на который идут от безысходности и с которого не возвращаются. В Академию, где веками куют наследников великих кланов и где рождаются Рыцари эволюции, он входит послушником под общий хохот.
За год он должен либо сломаться, либо дойти до вершины.

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд». Колизей горел — не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей. На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы — гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, — и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И сказал, улыбаясь, ровно столько, сколько нужно, чтобы Лисса поняла, что их видели. Видели не раз. Видели, как наследница Наоке тайком, без свидетелей, до рассвета сходится с приютским с Пути Боли — с проклятого Пути, которого в народе боятся, — и сходится не на людях, не на одобренном клановом бое, а украдкой, у воды, как сходятся не для драки.

— Он ничего прямо не сказал, — пересказывала Лисса, и голос у неё был стянут в такую тонкую, звенящую нитку, что Сэт впервые испугался по-настоящему — не за себя, за неё. — Он спросил, хорошо ли спится по утрам. Спросил, не сыро ли у воды в такой час. Передал привет целителю — «тому, без которого ты теперь, говорят, обходишься». И ушёл. Этого довольно, Миккон, этого с лихвой довольно. Джеймс не станет марать руки сам и не побежит к моему клану доносить — это грубо, это не его. Он просто будет знать. И ждать, когда знание понадобится. А оно понадобится, будь уверен, такие, как он, ничего не копят зря.

— Тогда не приходи больше, — сказал Сэт, и слова дались ему тяжелее, чем он ожидал. — Если из-за меня тебе конец с кланом — не стоит оно того. Я не стою.

Лисса посмотрела на него так, будто он сказал несусветную глупость, а он, по её лицу, и правда сказал.

— Решать, чего я стою и чем рискую, будешь не ты, Миккон, — отрезала она, и в голосе её лязгнула вся пятнадцатилетняя выучка наследницы, привыкшей, что за неё всё решают другие, и до смерти этого не терпящей. — За меня всю жизнь расписывали. Хватит. Я прихожу сюда не ради тебя — ради себя, потому что здесь, на этом дряхлом круге, я впервые дерусь, а не выигрываю назначенное. И отнять у меня это не дам ни клану, ни Съенто-Пачину, ни тебе с твоим благородством приютского мученика. — Она перевела дух и добавила тише, уже без лязга: — Будем осторожнее. Сменим час, сменим зал. Но не бросим. Я не бросаю того немногого, что выбрала сама. Понял?

— Понял, — сказал Сэт во второй раз за неделю, и снова это было правдой, и снова под рёбрами от этой правды делалось тепло и страшно одновременно.

* * *

С тактикой у Чджа перед сквозными испытаниями тоже не всё складывалось гладко.

На очередном занятии Ледяной, против обыкновения, не стал гонять зал по записям. Он отпустил клановых раньше срока, а Сэта оставил — теперь оставлял почти всякий раз, — и долго молчал, расхаживая вдоль погасшего стола-песочницы, прежде чем заговорить.

— Через три дня тебя выставят по всем пяти Путям, — сказал он наконец, не глядя на Сэта. — Ты понимаешь, что это значит для такого, как ты?

— Что меня увидят, — ответил Сэт. — По-настоящему. Не как на арене, где можно списать на Токея.

— Хуже. — Чджа остановился. — Тебя увидят слабым.