По четырём чужим Путям ты слаб, Миккон, и слаб безнадёжно: на Силе тебе нечем давить, на Стремительности нечем догонять, на Разуме
тебя обставит любой клановый, у кого с детства считалка вместо головы. Тебя поставят рядом с теми, кого с пелёнок натаскивали по родовым учебникам, и рядом с ними ты будешь смотреться ровно тем, кем тебя и считают, — ошибкой, забредшей не на свой Путь. И вот тут, — куратор повернулся к нему, и в бесцветных глазах мелькнуло что-то жёсткое, почти злое, — вот тут решится, кто ты. Потому что слабого, который прячет слабость, презирают тихо, а слабого, который выходит на чужое поле, зная, что проиграет, но всё равно выходит и думает как ему выступить лучше, такого начинают бояться. Не за силу. За то, что он не отворачивается.
Сэт молчал, и под ровными словами Чджа в нём отзывалось что-то очень знакомое, давнее, — будто куратор пересказывал ему его собственную жизнь, которую Сэт прожил, не сумев назвать словами.
— Тебе не выиграть эти испытания, — продолжал Чджа. — И не пытайся. Дурак на чужом Пути тщится показать силу, которой нет, и оттого смешон вдвойне. Ты покажешь другое. На Силе — не толкай, читай толкающего и не дай себя сломать. На Стремительности — не догоняй, жди, как ты, говорят, научился ждать кое-кого у воды. — Он сказал это ровно, не меняясь в лице, и у Сэта оборвалось внутри — Чжа тоже знает. Откуда — неизвестно, но Ледяной знал и предупреждал, не предупреждая. — На Разуме — не считай быстрее, считай дальше. А на своём Пути, на Боли, — там покажи им всё. Один раз. Так, чтобы запомнили. Чтобы те, кто на четырёх чужих Путях смеялся над тобой, на пятом замолчали. Понял замысел?
— Понял, — сказал Сэт в третий раз за эти дни.
— И ещё. — Чджа сцепил руки за спиной. — Огонь.
Сэт вздрогнул, об огне он не говорил никому — об огне, что мелькнул в нём на вступительном, на Пути, где гореть нечему, об огне, что — он один это и знал — на показательных украдкой качнулся вбок, к трибунам, к чужим взглядам, будто тянулся к смотрящим. Об этом он не говорил даже Токею.
— Я не велю тебе его прятать и не велю показывать, — сказал Чджа медленно, и впервые за всё знакомство в голосе его прорезалась не холодность, а что-то вроде осторожности, какую испытывают перед глубокой водой. — Я о другом. Когда тебя загонят на испытаниях в угол, а тебя точно загонят, для того их и затевают, — в тебе захочет подняться то, чего ты сам не звал. Я видел это в тебе с первого дня, потому, может, и взял. Так вот. — Он глянул в упор. — Что бы в тебе ни поднималось — не пускай его наружу на людях. Не из страха. Из расчёта. То, чего не понимают, сперва боятся, а после спешат убрать, тихо и заранее, пока оно не выросло. Голову, которую нечем защитить, я тебе уже называл приманкой, — так вот огонь приманка во сто крат опаснее.






