ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Наш современник попадает в тело юноши из бедного района Рима. На дворе 418 год. Империя висит на волоске, раздираемая нашествиями варваров и междоусобицами. Город, который только пришел в себя после нашествия готов Алариха, пытается вернуться к нормальной жизни. Сотни тысяч человек укрылись за высокими стенами, и большая их часть никогда не покидала пределов Рима. Неудивительно, ведь Рим - это и есть их мир.

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н. ) Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

* * *

Улица Лонга, или Длинная — это другой конец Субуры. Тянется она аккурат от терм Диоклетиана до терм Константина, упираясь в самый форум Траяна. Север покрутил головой, выискивая нужную пекарню, а потом не выдержал и спросил. Улица Длинная не зря так называется, ноги сотрешь, пока ее пройдешь из конца в конец.

— Ага, — удовлетворенно сказал он сам себе через полтысячи шагов. — Пришел я.

Пекарня занимала весь первый этаж небольшой инсулы, а за ней, как и везде в Субуре раскинулось море сараев, складов и загонов для скота. Тут-то он и нашел мельницу, а на ней — растерянную молодую женщину, которая орала, срывая голос на тощего раба, длинного, словно черенок от лопаты.

— Хозяйка Децима? — обратился к ней Север. — Меня прислал Марк.

— Пусть господь благословит его, — с облегчением выдохнула вдова. — Сейчас я позову слуг. Теперь они твоя забота. Как зовут тебя, добрый человек?

— Север, хозяйка, — ответил африканец. — Меня зовут Север.

Рабов у вдовы Децимы оказалось целых три. В загоне стоял молодой осел, а в складе лежало зерно. Хозяйство покойный муж оставил крепкое, и растащить его пока не успели ни вороватые слуги, ни соседи, ни друзья-пекари. Север прохаживался вдоль короткого строя, в который поставил рабов, и размышлял вслух.

— Я зачту сейчас послание апостола Петра. Сказано там: «Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым». Так вот, если будет вы повиноваться, то госпожа ваша будет добра, а если повиноваться не станете, презрев свой рабский чин, то и она будет сурова. И я как посланец ее, вразумлю вас в меру сил.

— Это как? — поднял на него глаза молодой крепкий парень со светлыми волосами. Германец из-за гор, видимо. Много их нагнали при Стилихоне (1).

— Как? — с любопытством посмотрел на него Север, а потом нанес резкий удар в солнечное сплетение. — Например, вот так. Нельзя свободному человеку в глаза смотреть. Дерзость это, раб.

Парень извивался на земле, хватая воздух ртом, но вдохнуть так и не мог, только хрипел. А Север продолжал, спокойно прохаживаясь туда-сюда.

— Для вразумления грешников я иногда использую дубинку, но сегодня делать этого не стану. Сегодня мы обойдемся добрыми словами. Но если не хватит слов, то и другие способы найдутся.

— Не ты ли, господин, людям Орфея кости ломал? — не поднимая глаз, спросил один из рабов. — Слышали мы, был такой, с дубинкой. Все псалмы читал.

— Вот она слава мирская, — вздохнул Север. — Всегда бежал я от нее, а сегодня пригодилась. Я доволен, рабы, что мы поняли друг друга. Мы все братья во Христе. Не вводите меня в искушение гнева, ибо слаб я. Так могу отделать, что будете под себя кровью ходить. И еще неизвестно, кому из нас хуже станет. Вы потом будете валяться и впустую хозяйский хлеб есть, а я епитимью суровую на себя наложу.