Без связи, без карты, которая всё равно врала, потому что на карте значились улицы, а вокруг нас чернели и дымились руины.
— Куда, командир? — спросил Копылов. — Я потерялся, тут всё одинаковое.
Я не знал. То есть знал, но не так, как ведут по карте, просто чуял. Волга находилась справа, я ощущал её нутром, тяжёлую, близкую. Зарево от завода рыжело за спиной, оно подсказывало юг, значит, север прямо, а Спартановка впереди, вдоль реки.
— Прямо, — сказал я. — Держись левой стороны, ближе к реке.
— Ты по звёздам что ли определил? — Беленький задрал голову. Звёзд за дымом не было.
— По нюху, — сказал я. — У меня на немца нюх, как у собаки на волка.
Он хмыкнул, поверил, наверное. Люди верят, когда очень хочется.
Мы шли ещё час. Не доходя до перекрёстка, я поднял руку, останавливая отряд. Что-то было не так, как-то по-особенному тихо, что ли. Я не мог объяснить это Копылову словами, но знал, если мы пойдём прямо, через открытый перекрёсток, там и ляжем.
— Влево, — шепнул я. — Все в сторону!
Мы нырнули в узкую щель между двумя домами, и правильно сделали. Едва Гуськов и помогающий ему ополченец втащили пулемёт в проулок, на перекрёстке, который мы обошли, коротко чиркнула немецкая ракета. Кто-то там стоял, кого-то там ждали и явно не нас. Но и нас бы взяли, если бы полезли в лоб.
— Ну ты и даёшь, командир! — выдохнул Беленький мне в затылок. — Настоящий пёс! Не обижайся, это я любя.
— Молчи, — сказал я. — В любви признаваться будешь на том берегу.
Мёртвый район не кончался. Он тёк мимо нас улица за улицей, пепелище за пепелищем, и в какой-то момент я перестал различать, где началась Спартановка, а исчезла за спиной последняя заводская ограда, всё слилось в один длинный чёрный сон, по которому мы брели, спотыкаясь о мёртвых.
Черных догнал нас у оврага.
Он бесшумно возник из темноты, чуть запыхавшийся, за ним один ополченец.
— Всё, — сказал он.
— Что «всё»?
— Оторвались. Немец за нами в посёлок ночью не полез, постреляли в спину для порядка и всё, спать пошли.
— Потери?
Он помолчал.
— Один заводской из Лукичевых. Отстал, зацепился за проволоку, они его и срезали на шум, я не успел.
Снайпер сказал это ровно, но я знал Игната. Он внутри вёл свой счёт, и в этом счёте каждый неубитый за нашего в ответ немец висел грузом. Он будет носить это молча, как носил всё, пока не восстановит равновесие.
— Ты не мог успеть, — сказал я.
— Знаю, — сказал Черных и отвернулся.
Овраг вывел нас к первым живым.
Их я тоже почуял раньше, чем увидел. Сквозь горечь гари пробились запахи табака, мокрых шинелей, ружейного масла. И через минуту коротко, металлически, в темноте:
— Стой! Пароль.
Я остановился, колонна замерла за мной.
— Мы по приказу, — сказал я. — Остатки роты с Тракторного к полковнику Горохову. Комбат убит, связи нет.






