Дома — коробки без крыш, окна — чёрные дыры, и в этих дырах ничего не было, даже темноты, там поселилась пустота. Под ногами хрустело битое стекло, весь посёлок засыпало им, как первым снегом, и каждый шаг звенел на всю улицу. Я велел идти по обочине, по земле, по золе.
Пахло застоялой, недельной, въевшейся в камень горькой гарью, а сквозь неё пробивался хорошо мне знакомый тошнотворно-сладкий запах. Он лежал в подворотнях, в палисадниках, под обвалившимися стенами, и его никто не убирал, потому что некому.
Мы молча шли мимо мёртвых. Мимо женщины у колодца, что сидела, прислонившись к срубу, мимо пустой перевёрнутой детской коляски посреди дороги, мимо старика, лежавшего в дверях его же дома ногами наружу, руками внутрь, будто до последнего тянулся туда, внутрь.
Беленький шёл рядом со мной и молчал. Долго молчал, потом сказал совсем тихо, одними губами:
— Командир, ты замечал, что в бою не страшно, там некогда бояться, а вот это… — он повёл стволом вокруг, — это страшно.
— Замечал.
— Я думал, тишина — это хорошо.
— Не эта.
В одном из дворов за поваленным забором что-то шевельнулось. Дорохов вскинул винтовку раньше, чем я успел моргнуть. Я перехватил ствол ладонью сверху, опустил к земле.
— Стой.
Из-под обрушенного крыльца, из чёрной щели, сверкнули глаза. Старая женщина в платке, лицо как печёное яблоко, не пряталась и не бежала, просто смотрела так, будто мы ей снились.
— Мать, — сказал я тихо, присев на корточки. — Ты чего тут? Уходить надо к реке, на переправу.
— А я тут живу, — сказала она спокойно, разумно. — Тут мой дом. Вон, видишь, труба стоит, куда ж я от трубы.
Но трубы я не увидел, лишь кучу кирпича и торчащую из неё печную отдушину.
— Идём с нами, мать, доведём до лодок.
— Не пойду, сынок, — она покачала головой, всё также спокойно. — Я Витю жду, внука, он за водой пошёл, ещё когда бомбить не начали. Придёт, а меня нет, как же он? Я уж тут его подожду.
Беленький отвернулся, Дорохов снял каску. Я не знал, сколько дней она ждёт своего Витю, который пошёл за водой, когда ещё не начали бомбить, и знал, что говорить ей правду нельзя, а увести силой грех.
— Хлеба нет у нас, мать, — сказал вдруг Дорохов, а потом полез за пазуху, вынул свой единственный сухарь и сунул ей в сухие чёрные ладони. — На вот и жди, придёт твой Витя.
Мы пошли дальше, я не выдержал, оглянулся. Она сидела в щели под крыльцом и держала сухарь двумя руками, не ела, берегла для Вити.
— Дорохов, — сказал Беленький сипло. — Ты ж сам голодный.
— Помолчи, — сказал старшина и больше за всю ночь не сказал ни слова.
Связь оборвалась ещё там, на площадке. Рация у Копылова захрипела, плюнула помехами и умерла. То ли сели батареи, то ли за рекой некому стало отвечать, и теперь мы бродили одни в мёртвом городе.






