ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дома — коробки без крыш, окна — чёрные дыры, и в этих дырах ничего не было, даже темноты, там поселилась пустота. Под ногами хрустело битое стекло, весь посёлок засыпало им, как первым снегом, и каждый шаг звенел на всю улицу. Я велел идти по обочине, по земле, по золе.

Пахло застоялой, недельной, въевшейся в камень горькой гарью, а сквозь неё пробивался хорошо мне знакомый тошнотворно-сладкий запах. Он лежал в подворотнях, в палисадниках, под обвалившимися стенами, и его никто не убирал, потому что некому.

Мы молча шли мимо мёртвых. Мимо женщины у колодца, что сидела, прислонившись к срубу, мимо пустой перевёрнутой детской коляски посреди дороги, мимо старика, лежавшего в дверях его же дома ногами наружу, руками внутрь, будто до последнего тянулся туда, внутрь.

Беленький шёл рядом со мной и молчал. Долго молчал, потом сказал совсем тихо, одними губами:

— Командир, ты замечал, что в бою не страшно, там некогда бояться, а вот это… — он повёл стволом вокруг, — это страшно.

— Замечал.

— Я думал, тишина — это хорошо.

— Не эта.

В одном из дворов за поваленным забором что-то шевельнулось. Дорохов вскинул винтовку раньше, чем я успел моргнуть. Я перехватил ствол ладонью сверху, опустил к земле.

— Стой.

Из-под обрушенного крыльца, из чёрной щели, сверкнули глаза. Старая женщина в платке, лицо как печёное яблоко, не пряталась и не бежала, просто смотрела так, будто мы ей снились.

— Мать, — сказал я тихо, присев на корточки. — Ты чего тут? Уходить надо к реке, на переправу.

— А я тут живу, — сказала она спокойно, разумно. — Тут мой дом. Вон, видишь, труба стоит, куда ж я от трубы.

Но трубы я не увидел, лишь кучу кирпича и торчащую из неё печную отдушину.

— Идём с нами, мать, доведём до лодок.

— Не пойду, сынок, — она покачала головой, всё также спокойно. — Я Витю жду, внука, он за водой пошёл, ещё когда бомбить не начали. Придёт, а меня нет, как же он? Я уж тут его подожду.

Беленький отвернулся, Дорохов снял каску. Я не знал, сколько дней она ждёт своего Витю, который пошёл за водой, когда ещё не начали бомбить, и знал, что говорить ей правду нельзя, а увести силой грех.

— Хлеба нет у нас, мать, — сказал вдруг Дорохов, а потом полез за пазуху, вынул свой единственный сухарь и сунул ей в сухие чёрные ладони. — На вот и жди, придёт твой Витя.

Мы пошли дальше, я не выдержал, оглянулся. Она сидела в щели под крыльцом и держала сухарь двумя руками, не ела, берегла для Вити.

— Дорохов, — сказал Беленький сипло. — Ты ж сам голодный.

— Помолчи, — сказал старшина и больше за всю ночь не сказал ни слова.

Связь оборвалась ещё там, на площадке. Рация у Копылова захрипела, плюнула помехами и умерла. То ли сели батареи, то ли за рекой некому стало отвечать, и теперь мы бродили одни в мёртвом городе.