Остаткам приказано оторваться, отойти на север, в Спартановку, к Горохову, где собирают северную группу.
— Не на левый берег?
— Не на левый берег, — он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал то, чего особист не сказал вслух: переправу на левый берег нам ещё надо заслужить. — Сначала в карман, оттуда как пойдёт.
Я оглянулся. Мои лежали за станинами, за колоннами, за грудой мёртвого железа, их можно было пересчитать одним взглядом, и от этого делалось холодно.
— Дорохов!
Старшина возник рядом, как из-под земли, маленький, кряжистый, с ротной книгой за пазухой.
— Сколько нас?
Он не заглядывал в книгу, знал наизусть.
— Одиннадцать штыков и вы, товарищ младший лейтенант. Заводских у Лукича семеро числилось утром, сейчас гляну…
— Не гляди, оповести всех, отходим.
— Днём? — тихо спросил он.
— Ночью, — сказал я. — Но до неё ещё надо дожить.
Дожить до ночи оказалось труднее всего.
Мы держались весь день, огрызаясь коротко, яростно, но отдавали мастерскую за мастерской, откатывались к последнему кирпичному корпусу, за которым кончалась предзаводская площадка и начинался разбитый посёлок с дорогой к Волге. Гуськов расстрелял свои полторы ленты к полудню и дальше изредка постреливал фрицев из оставшейся без хозяина мосинки. Сейчас же при отходе волочил «Максим» на себе мёртвым грузом, но бросить его отказался наотрез.
— Он мне не для стрельбы, — сипел он. — Он мне для совести. Дед мой с таким же прошёл Гражданскую, ежели брошу, дед с того света ногой пнёт.
Хомякова к исходу этого позднего вечера уже вели двое. Нога у него почернела, ступая на неё, он белел, но молчал, и это молчание било в уши хуже крика. Катя разрезала ему сапог ножом прямо на ходу, в подворотне, под пулями, и ругалась сквозь зубы так, что Беленький впервые за день не нашёлся с шуткой.
Верно говорила Настасья, что на войне бабы злее, только Настасья осталась лежать там, в ремонтной мастерской.
Немец к сумеркам выдохся. Он всегда выдыхался к сумеркам, не любил темноты и всё тут, наверное, боялся её, как человек, забравшийся ночью в чужой дом. Он по очереди подвешивал над площадкой осветительные ракеты, приглядывал за нами под их белым мёртвым светом, издалека поводил лучами танковых прожекторов и после затих, ждал утра.
А мы ждали ночи.
Луна была почти полной, но её съел заводской дым. Ночь пришла без света, и за это хотелось сказать небу спасибо.
— Черных, — сказал я. — Замыкаешь ты и ещё двое. Если что, не геройствуй, догоняй. Мёртвый арьергард мне не нужен, мне нужен ты.
Игнат кивнул. В темноте я не видел его лица, только услышал, как щёлкнул затвор.
— Догоню, — сказал он.
И всё.
Я повёл колонну.
Мы вышли с предзаводской площадки через северный пролом в мёртвый посёлок, и он сомкнулся вокруг нас.
Улицы стояли выгоревшие.






