ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Остаткам приказано оторваться, отойти на север, в Спартановку, к Горохову, где собирают северную группу.

— Не на левый берег?

— Не на левый берег, — он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал то, чего особист не сказал вслух: переправу на левый берег нам ещё надо заслужить. — Сначала в карман, оттуда как пойдёт.

Я оглянулся. Мои лежали за станинами, за колоннами, за грудой мёртвого железа, их можно было пересчитать одним взглядом, и от этого делалось холодно.

— Дорохов!

Старшина возник рядом, как из-под земли, маленький, кряжистый, с ротной книгой за пазухой.

— Сколько нас?

Он не заглядывал в книгу, знал наизусть.

— Одиннадцать штыков и вы, товарищ младший лейтенант. Заводских у Лукича семеро числилось утром, сейчас гляну…

— Не гляди, оповести всех, отходим.

— Днём? — тихо спросил он.

— Ночью, — сказал я. — Но до неё ещё надо дожить.

Дожить до ночи оказалось труднее всего.

Мы держались весь день, огрызаясь коротко, яростно, но отдавали мастерскую за мастерской, откатывались к последнему кирпичному корпусу, за которым кончалась предзаводская площадка и начинался разбитый посёлок с дорогой к Волге. Гуськов расстрелял свои полторы ленты к полудню и дальше изредка постреливал фрицев из оставшейся без хозяина мосинки. Сейчас же при отходе волочил «Максим» на себе мёртвым грузом, но бросить его отказался наотрез.

— Он мне не для стрельбы, — сипел он. — Он мне для совести. Дед мой с таким же прошёл Гражданскую, ежели брошу, дед с того света ногой пнёт.

Хомякова к исходу этого позднего вечера уже вели двое. Нога у него почернела, ступая на неё, он белел, но молчал, и это молчание било в уши хуже крика. Катя разрезала ему сапог ножом прямо на ходу, в подворотне, под пулями, и ругалась сквозь зубы так, что Беленький впервые за день не нашёлся с шуткой.

Верно говорила Настасья, что на войне бабы злее, только Настасья осталась лежать там, в ремонтной мастерской.

Немец к сумеркам выдохся. Он всегда выдыхался к сумеркам, не любил темноты и всё тут, наверное, боялся её, как человек, забравшийся ночью в чужой дом. Он по очереди подвешивал над площадкой осветительные ракеты, приглядывал за нами под их белым мёртвым светом, издалека поводил лучами танковых прожекторов и после затих, ждал утра.

А мы ждали ночи.

Луна была почти полной, но её съел заводской дым. Ночь пришла без света, и за это хотелось сказать небу спасибо.

— Черных, — сказал я. — Замыкаешь ты и ещё двое. Если что, не геройствуй, догоняй. Мёртвый арьергард мне не нужен, мне нужен ты.

Игнат кивнул. В темноте я не видел его лица, только услышал, как щёлкнул затвор.

— Догоню, — сказал он.

И всё.

Я повёл колонну.

Мы вышли с предзаводской площадки через северный пролом в мёртвый посёлок, и он сомкнулся вокруг нас.

Улицы стояли выгоревшие.