— Товарищ командир, а зенитку мою… насовсем?
— Насовсем, Валя, — сказал я.
Она кивнула. Не заплакала, только трудно сглотнула и покрепче перехватила чужую винтовку уже правильно, за шейку приклада. Быстро училась. Тут все быстро учились или не жили.
Я вышел из землянки на воздух. Ночь стояла густая, и за спиной, на юге, всё горело зарево завода, теперь уже далекое, чужое. Справа дышала Волга, а впереди, за развалинами Спартановки, за колючкой, за минным полем, которого я не видел, но чуял, стоял немец. Он не спал, никогда не спал по-настоящему, готовил утро.
Ко мне подошёл Гладышев, стал рядом, достал из-за пазухи письмо Зотова, подержал, будто грея им ладонь, и снова убрал.
— Дошли, — сказал он.
— Дошли, — сказал я. — В мешок.
— Из мешка есть выход.
— Один, — я кивнул на реку. — И тот под немецким прицелом.
Сафронов возник из темноты тот, пожилой, из заслона, присел рядом на битый кирпич, свернул цигарку, но не закурил, огонь ночью нельзя.
— Слышь, лейтенант, — сказал он негромко. — говорят, ты чутьё имеешь, вон как колонну вёл, связной рассказывал. Ты, может, и не скажешь, а я всё же спрошу, — он пожевал незажжённую цигарку. — Немец не только со стороны заводских подступов прёт, ещё и с севера пошёл, от Рынка, хочет нам мешок с двух концов затянуть и к реке прижать окончательно.
Я молчал.
— Через день, максимум два, — сказал Сафронов, — тут будет, и тогда Спартановка из мешка станет петлёй.
Он посмотрел на меня и спросил то, чего я и сам ещё не знал.
— Так вот я чего хотел спросить-то. Куда ты своих поведёшь, когда уже некуда станет отступать?
----------
Глава 3. Верный расчёт
Сафронов пришёл ещё до рассвета двадцать девятого августа. Сел на корточки у пролома, где я лежал, и молчал, пока не почувствовал его. Старики знают, что разбудить человека можно и без слов.
— Слышишь? — сказал он наконец.
Я слышал. С севера, от Рынка, шло глухое ворчание моторов и та особенная возня, когда пехота подтягивается к рубежу и не хочет, чтобы её посчитали.
— Танки жгут топливо, — сказал Сафронов. — Всю ночь жгли, позиции занимали. Оттуда пойдут, командир, от Рынка, затягивают мешок с горла.
Я сел. Спина одеревенела от холодного кирпича, во рту стояла та кислая муть, которую даёт вторая ночь без сна. За стеной, в подвале, тяжело и часто дышал Хомяков.
— Не оттуда, — сказал я.
Сафронов посмотрел на меня устало, как смотрят на молодого, который ещё не хоронил роту целиком.
— Нет, оттуда шумят, — сказал он. — А где шумят, оттуда и бьют.
— Где шумят, оттуда обычно не бьют, — сказал я.
Я и сам не знал, откуда во мне эта уверенность, она сидела холодным гвоздём под рёбрами и не спрашивала разрешения на существование. Рынок — это горло, за которое сегодня сцепятся обе стороны, а немец не дурак лезть в узкое место в лоб, там его сразу положат.






