ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Товарищ командир, а зенитку мою… насовсем?

— Насовсем, Валя, — сказал я.

Она кивнула. Не заплакала, только трудно сглотнула и покрепче перехватила чужую винтовку уже правильно, за шейку приклада. Быстро училась. Тут все быстро учились или не жили.

Я вышел из землянки на воздух. Ночь стояла густая, и за спиной, на юге, всё горело зарево завода, теперь уже далекое, чужое. Справа дышала Волга, а впереди, за развалинами Спартановки, за колючкой, за минным полем, которого я не видел, но чуял, стоял немец. Он не спал, никогда не спал по-настоящему, готовил утро.

Ко мне подошёл Гладышев, стал рядом, достал из-за пазухи письмо Зотова, подержал, будто грея им ладонь, и снова убрал.

— Дошли, — сказал он.

— Дошли, — сказал я. — В мешок.

— Из мешка есть выход.

— Один, — я кивнул на реку. — И тот под немецким прицелом.

Сафронов возник из темноты тот, пожилой, из заслона, присел рядом на битый кирпич, свернул цигарку, но не закурил, огонь ночью нельзя.

— Слышь, лейтенант, — сказал он негромко. — говорят, ты чутьё имеешь, вон как колонну вёл, связной рассказывал. Ты, может, и не скажешь, а я всё же спрошу, — он пожевал незажжённую цигарку. — Немец не только со стороны заводских подступов прёт, ещё и с севера пошёл, от Рынка, хочет нам мешок с двух концов затянуть и к реке прижать окончательно.

Я молчал.

— Через день, максимум два, — сказал Сафронов, — тут будет, и тогда Спартановка из мешка станет петлёй.

Он посмотрел на меня и спросил то, чего я и сам ещё не знал.

— Так вот я чего хотел спросить-то. Куда ты своих поведёшь, когда уже некуда станет отступать?

----------

Глава 3. Верный расчёт

Сафронов пришёл ещё до рассвета двадцать девятого августа. Сел на корточки у пролома, где я лежал, и молчал, пока не почувствовал его. Старики знают, что разбудить человека можно и без слов.

— Слышишь? — сказал он наконец.

Я слышал. С севера, от Рынка, шло глухое ворчание моторов и та особенная возня, когда пехота подтягивается к рубежу и не хочет, чтобы её посчитали.

— Танки жгут топливо, — сказал Сафронов. — Всю ночь жгли, позиции занимали. Оттуда пойдут, командир, от Рынка, затягивают мешок с горла.

Я сел. Спина одеревенела от холодного кирпича, во рту стояла та кислая муть, которую даёт вторая ночь без сна. За стеной, в подвале, тяжело и часто дышал Хомяков.

— Не оттуда, — сказал я.

Сафронов посмотрел на меня устало, как смотрят на молодого, который ещё не хоронил роту целиком.

— Нет, оттуда шумят, — сказал он. — А где шумят, оттуда и бьют.

— Где шумят, оттуда обычно не бьют, — сказал я.

Я и сам не знал, откуда во мне эта уверенность, она сидела холодным гвоздём под рёбрами и не спрашивала разрешения на существование. Рынок — это горло, за которое сегодня сцепятся обе стороны, а немец не дурак лезть в узкое место в лоб, там его сразу положат.