ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Несколько секунд стояла тишина, потом чиркнула спичка, прикрытая ладонью, и в её свете я увидел лицо. Пожилой боец, скулы в щетине, каска надвинута на брови, глаза усталые до самого дна, но живые, цепкие.

— С Тракторного, значит? — сказал он и уважительно кивнул. — Живые, стало быть, ещё там остались, а нам тут сказали, всё, нету больше северной площадки.

— Площадку пришлось оставить, — сказал я. — Главный завод стоит. Мы ему время купили.

Он посветил мне в лицо, потом на колонну за спиной, быстро, привычно пересчитал глазами, как считают на войне не людей, а штыки.

— Мало вас.

— Сколько дошло.

— Сафронов, — назвался он не по званию, просто фамилией, как представляются свои своим. — Заслон Горохова. Проходи, лейтенант, только тихо и по одному. Тут у нас за спиной Волга, а под боком немец, и щель между ними во, — он показал два пальца. — Добро пожаловать в мешок.

Мы прошли в мешок по одному.

Спартановка не была тылом, я понял это сразу, кожей. Здесь не чувствовалось той расслабленной, глубокой безопасности, какая бывает за настоящей спиной, и пахло тем же, чем на оставленной площадке: гарью, порохом, близкой смертью. Мешок даже поменьше, чем наш, прижатый к реке пятачок, где дрались в отрыве спиной к воде, лицом к немцу, который обложил с трёх сторон.

Из одного котла мы вышли в другой, только этот ещё теснее.

Нас развели по щелям и подвалам. Катя отыскала санитарную землянку, крытую бревном яму, где вповалку в темноте при коптилке лежали и стонущие, и молчащие раненые. Хомякова уложили там же. Его лицо уже не бледнело, а стало серым, землистым. Катя склонилась над его ногой, понюхала повязку, и я увидел, как у неё дрогнуло лицо.

— Что? — спросил я тихо.

— Гангрена начинается, — сказала она ещё тише. — Ему нужна настоящая операция, нож, пила, чистый стол, а у нас коптилка и грязная тряпка, — она посмотрела на меня снизу вверх сухими глазами, в которых на миг блеснула холодная злость. — За реку его надо, иначе через два дня умрёт.

— За реку, — повторил я.

— Это проблема, — сказал подошедший связной Горохова, молодой парень с перевязанной рукой, видать, услышал мои последние слова. Его звали Митрич, так его окликнули из темноты, и он отозвался. — Только за реку у нас одна дорога, товарищ младший лейтенант, ночью на лодке. Днём немец с бугров там каждую щепку насквозь простреливает, мы за водой и то по-пластунски ходим.

Нам выдали боекомплект, хоть и немного, но ситуация с патронами стала в разы лучше.

Валя стояла в дверях землянки. Без пушки, без деда Никифора, она чувствовала себя потерянной, просто девочка в шинели не по росту, с чужой винтовкой, которую ей сунули в руки вместо привычной зенитки. Она держала эту винтовку неумело, за середину, как держат ведро.

Девчонка смотрела на Хомякова, потом взглянула на меня.