Несколько секунд стояла тишина, потом чиркнула спичка, прикрытая ладонью, и в её свете я увидел лицо. Пожилой боец, скулы в щетине, каска надвинута на брови, глаза усталые до самого дна, но живые, цепкие.
— С Тракторного, значит? — сказал он и уважительно кивнул. — Живые, стало быть, ещё там остались, а нам тут сказали, всё, нету больше северной площадки.
— Площадку пришлось оставить, — сказал я. — Главный завод стоит. Мы ему время купили.
Он посветил мне в лицо, потом на колонну за спиной, быстро, привычно пересчитал глазами, как считают на войне не людей, а штыки.
— Мало вас.
— Сколько дошло.
— Сафронов, — назвался он не по званию, просто фамилией, как представляются свои своим. — Заслон Горохова. Проходи, лейтенант, только тихо и по одному. Тут у нас за спиной Волга, а под боком немец, и щель между ними во, — он показал два пальца. — Добро пожаловать в мешок.
Мы прошли в мешок по одному.
Спартановка не была тылом, я понял это сразу, кожей. Здесь не чувствовалось той расслабленной, глубокой безопасности, какая бывает за настоящей спиной, и пахло тем же, чем на оставленной площадке: гарью, порохом, близкой смертью. Мешок даже поменьше, чем наш, прижатый к реке пятачок, где дрались в отрыве спиной к воде, лицом к немцу, который обложил с трёх сторон.
Из одного котла мы вышли в другой, только этот ещё теснее.
Нас развели по щелям и подвалам. Катя отыскала санитарную землянку, крытую бревном яму, где вповалку в темноте при коптилке лежали и стонущие, и молчащие раненые. Хомякова уложили там же. Его лицо уже не бледнело, а стало серым, землистым. Катя склонилась над его ногой, понюхала повязку, и я увидел, как у неё дрогнуло лицо.
— Что? — спросил я тихо.
— Гангрена начинается, — сказала она ещё тише. — Ему нужна настоящая операция, нож, пила, чистый стол, а у нас коптилка и грязная тряпка, — она посмотрела на меня снизу вверх сухими глазами, в которых на миг блеснула холодная злость. — За реку его надо, иначе через два дня умрёт.
— За реку, — повторил я.
— Это проблема, — сказал подошедший связной Горохова, молодой парень с перевязанной рукой, видать, услышал мои последние слова. Его звали Митрич, так его окликнули из темноты, и он отозвался. — Только за реку у нас одна дорога, товарищ младший лейтенант, ночью на лодке. Днём немец с бугров там каждую щепку насквозь простреливает, мы за водой и то по-пластунски ходим.
Нам выдали боекомплект, хоть и немного, но ситуация с патронами стала в разы лучше.
Валя стояла в дверях землянки. Без пушки, без деда Никифора, она чувствовала себя потерянной, просто девочка в шинели не по росту, с чужой винтовкой, которую ей сунули в руки вместо привычной зенитки. Она держала эту винтовку неумело, за середину, как держат ведро.
Девчонка смотрела на Хомякова, потом взглянула на меня.






