Он пошумит с севера, стянет нас туда, а сам ударит с запада, со стороны заводских подступов, в широкий бок. Прорвёт, где тонко и покатит нам в тыл, к воде. Я это знал так, как знаешь, что упавшая чашка точно разобьётся, хотя ещё не долетела до пола.
— С запада пойдёт, — упрямо помотал головой я. — Со стороны заводских подступов, а с севера так, попугать.
Сафронов пожевал губами.
— Твоя рота, — сказал он. — Тебе виднее.
Он поднялся, старчески придерживаясь за стену, и ушёл в темноту к своим, к заслону, а я остался с гвоздём под рёбрами и с тем, что знал и не мог сказать.
Дорохов возник из мглы, как возникал всегда, бесшумно для своих габаритов. Ротная книга, засунутая за пазуху, углом торчала под шинелью.
— Одиннадцать, — сказал он. — Со мной. Хомяков не в счёт, он не боец больше.
— Знаю.
— Куда ставить одиннадцать, товарищ младший лейтенант?
Я обвёл глазами местность. Спартановка вокруг нас была уже не улицами, а россыпью битого кирпича, где каждый бугор помнил дом. На западе виднелись предзаводские корпуса, серые в предрассветной мути, оттуда простреливалось всё. Северная часть представляла собой узкий язык берега к Рынку, там заслон Горохова, там Сафронов, а за спиной Волга, чёрная, широкая, единственная дорога, которой днём нет.
— Всех на запад, — сказал я. — Черных на угол, к трубе. Гуськова с «Максимом» в тот подвал, что с амбразурой на пустырь. Копылова с остатками взвода расставь вдоль завалов, Беленького, Степана Лукича с ополченцами туда же.
Дорохов не двинулся с места.
— А север?
— На севере Сафронов.
— На севере, — сказал Дорохов ровно, — трое стариков и пулемёт без замка. Ты запад запираешь, а немец с горла придёт.
— А я думаю, с запада.
— С чего взял?
Я посмотрел на него. Семён Кузьмич стоял набычившись, в глазах не страх, а та стариковская правота, которую он таскал через три войны.
Ну как ему сказать, что знаю, потому что уже видел, как это было?
— Просто взял и всё тут. Ставь роту на запад.
Он постоял, потом кивнул, не соглашаясь, а подчиняясь как командиру, что не одно и то же, и мы оба это знали.
— Хорошо, — сказал он и пошёл ставить.
Хомяков лежал в подвале на шинелях. Нога до колена вздулась, почернела, и запах шёл от неё такой, что Катя дышала ртом и всё равно бледнела. Он был в сознании, это хуже всего.
— Командир, — сказал он и попытался усмехнуться. — Ты не старайся делать вид, что всё нормально, а я уже привык.
— К чему привык?
— К вони своей, — он облизнул сухие губы. — Ленька-санитар говорил, гангрена сладко пахнет. Врал, зараза, ничего сладкого.
Катя подняла на меня глаза. В них стоял вопрос, который она не задавала вслух второй день: когда. Хомякову нужна переправа. Не бинт, не спирт, а стол, пила и хирург за Волгой. Днём реку простреливали с бугров, я это знал, а ночью лодка Митрича одна на всех.






