ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Он пошумит с севера, стянет нас туда, а сам ударит с запада, со стороны заводских подступов, в широкий бок. Прорвёт, где тонко и покатит нам в тыл, к воде. Я это знал так, как знаешь, что упавшая чашка точно разобьётся, хотя ещё не долетела до пола.

— С запада пойдёт, — упрямо помотал головой я. — Со стороны заводских подступов, а с севера так, попугать.

Сафронов пожевал губами.

— Твоя рота, — сказал он. — Тебе виднее.

Он поднялся, старчески придерживаясь за стену, и ушёл в темноту к своим, к заслону, а я остался с гвоздём под рёбрами и с тем, что знал и не мог сказать.

Дорохов возник из мглы, как возникал всегда, бесшумно для своих габаритов. Ротная книга, засунутая за пазуху, углом торчала под шинелью.

— Одиннадцать, — сказал он. — Со мной. Хомяков не в счёт, он не боец больше.

— Знаю.

— Куда ставить одиннадцать, товарищ младший лейтенант?

Я обвёл глазами местность. Спартановка вокруг нас была уже не улицами, а россыпью битого кирпича, где каждый бугор помнил дом. На западе виднелись предзаводские корпуса, серые в предрассветной мути, оттуда простреливалось всё. Северная часть представляла собой узкий язык берега к Рынку, там заслон Горохова, там Сафронов, а за спиной Волга, чёрная, широкая, единственная дорога, которой днём нет.

— Всех на запад, — сказал я. — Черных на угол, к трубе. Гуськова с «Максимом» в тот подвал, что с амбразурой на пустырь. Копылова с остатками взвода расставь вдоль завалов, Беленького, Степана Лукича с ополченцами туда же.

Дорохов не двинулся с места.

— А север?

— На севере Сафронов.

— На севере, — сказал Дорохов ровно, — трое стариков и пулемёт без замка. Ты запад запираешь, а немец с горла придёт.

— А я думаю, с запада.

— С чего взял?

Я посмотрел на него. Семён Кузьмич стоял набычившись, в глазах не страх, а та стариковская правота, которую он таскал через три войны.

Ну как ему сказать, что знаю, потому что уже видел, как это было?

— Просто взял и всё тут. Ставь роту на запад.

Он постоял, потом кивнул, не соглашаясь, а подчиняясь как командиру, что не одно и то же, и мы оба это знали.

— Хорошо, — сказал он и пошёл ставить.

Хомяков лежал в подвале на шинелях. Нога до колена вздулась, почернела, и запах шёл от неё такой, что Катя дышала ртом и всё равно бледнела. Он был в сознании, это хуже всего.

— Командир, — сказал он и попытался усмехнуться. — Ты не старайся делать вид, что всё нормально, а я уже привык.

— К чему привык?

— К вони своей, — он облизнул сухие губы. — Ленька-санитар говорил, гангрена сладко пахнет. Врал, зараза, ничего сладкого.

Катя подняла на меня глаза. В них стоял вопрос, который она не задавала вслух второй день: когда. Хомякову нужна переправа. Не бинт, не спирт, а стол, пила и хирург за Волгой. Днём реку простреливали с бугров, я это знал, а ночью лодка Митрича одна на всех.