ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

До ночи Хомяков мог не дожить.

И тут гвоздь под рёбрами повернулся.

Если главный удар с запада, а немец точно пойдёт оттуда, то к воде огнём и гусеницами прижмут западный причал, и север, куда немец только шумит для отвода глаз, останется тихим. Затон у Рынка, под обрывом, немцу не виден и не нужен, он туда не смотрит.

Туда! Вывести раненых сейчас же, пока тихо, переждать под обрывом, а ночью на лодку.

— Катя, собирай тяжёлых: Хомякова, Ерёмина, несите к северному затону, под обрыв, к Рынку. Там переждёте день.

Она нахмурилась.

— Там же немец, товарищ младший лейтенант, с Рынка гудят всю ночь.

— Гудят, да не бьют, — сам поразился своему голосу, твёрдому, чужому. — Там вас не достанут, немец туда не смотрит. Под обрывом мёртвая зона, пересидите, а как стемнеет, Митрич подгонит лодку прямо к затону, вас первыми и переправит. Ближе к воде — ближе к спасению.

Катя испытующе смотрела на меня, ей эта идея явно не нравилась, но я был командиром и говорил уверенно и ровно, а в ровном голосе есть та сила, которой люди верят, когда сами боятся.

— Валю мне дай, — сказала она. — Одна не дотащу.

— Бери, она без пушки всё одно балласт на позиции, — я поймал взгляд бывшей зенитчицы. Та стояла у стены, серая, руки в ссадинах, когда сама, голыми руками, откапывала из-под завала расчёт, которому уже ничто не могло помочь. — Валя, поможешь санитарам, прикроешь, если что. Винтовку возьми.

Она кивнула. Девчонка мало говорила после того, как потеряла орудие, будто вместе с пушкой у неё отняли и слова.

Хомяков всё слышал, он лежал и смотрел в потолок подвала, где по бетону шла трещина.

— Под обрыв, значит? — сказал он тихо. — К воде поближе?

— Поближе, — сказал я.

— Оно и правильно, командир, — он закрыл глаза. — В блиндаже помирать несподручно, а у воды хоть Волгу слышно.

— Никто тебя не хоронит, поближе к переправе.

— Ну да, — сказал Хомяков, — к переправе.

Катя с Валей подняли его на плащ-палатку, понесли. Он был лёгкий, страшно лёгкий, всё ушло в чёрную ногу. Ещё один ходячий раненый подхватил Ерёмина, который бредил и звал какую-то Ксению. Пятеро медленно пошли на север, под обрыв, в мёртвую зону, которую немец не видел.

Я стоял в проломе и смотрел, как их серые спины удаляются между завалами к Рынку. Катя обернулась один раз, я поднял руку. Она кивнула, руки заняты плащ-палаткой.

Гвоздь под рёбрами молчал. Мне тогда казалось, раз молчит, значит, всё сделал правильно.

Немец начал ровно в семь.

С севера ударили минами, в их грохоте моторы взвыли громче, будто готовясь вот-вот двинуться. Дорохов, лежавший рядом со мной на западном рубеже, повернул ко мне лицо, рыжее от кирпичной пыли.

— Слышишь? С севера жмёт.

— Демонстрация, — сказал я, — пугает. Держим запад.

И запад проснулся.