До ночи Хомяков мог не дожить.
И тут гвоздь под рёбрами повернулся.
Если главный удар с запада, а немец точно пойдёт оттуда, то к воде огнём и гусеницами прижмут западный причал, и север, куда немец только шумит для отвода глаз, останется тихим. Затон у Рынка, под обрывом, немцу не виден и не нужен, он туда не смотрит.
Туда! Вывести раненых сейчас же, пока тихо, переждать под обрывом, а ночью на лодку.
— Катя, собирай тяжёлых: Хомякова, Ерёмина, несите к северному затону, под обрыв, к Рынку. Там переждёте день.
Она нахмурилась.
— Там же немец, товарищ младший лейтенант, с Рынка гудят всю ночь.
— Гудят, да не бьют, — сам поразился своему голосу, твёрдому, чужому. — Там вас не достанут, немец туда не смотрит. Под обрывом мёртвая зона, пересидите, а как стемнеет, Митрич подгонит лодку прямо к затону, вас первыми и переправит. Ближе к воде — ближе к спасению.
Катя испытующе смотрела на меня, ей эта идея явно не нравилась, но я был командиром и говорил уверенно и ровно, а в ровном голосе есть та сила, которой люди верят, когда сами боятся.
— Валю мне дай, — сказала она. — Одна не дотащу.
— Бери, она без пушки всё одно балласт на позиции, — я поймал взгляд бывшей зенитчицы. Та стояла у стены, серая, руки в ссадинах, когда сама, голыми руками, откапывала из-под завала расчёт, которому уже ничто не могло помочь. — Валя, поможешь санитарам, прикроешь, если что. Винтовку возьми.
Она кивнула. Девчонка мало говорила после того, как потеряла орудие, будто вместе с пушкой у неё отняли и слова.
Хомяков всё слышал, он лежал и смотрел в потолок подвала, где по бетону шла трещина.
— Под обрыв, значит? — сказал он тихо. — К воде поближе?
— Поближе, — сказал я.
— Оно и правильно, командир, — он закрыл глаза. — В блиндаже помирать несподручно, а у воды хоть Волгу слышно.
— Никто тебя не хоронит, поближе к переправе.
— Ну да, — сказал Хомяков, — к переправе.
Катя с Валей подняли его на плащ-палатку, понесли. Он был лёгкий, страшно лёгкий, всё ушло в чёрную ногу. Ещё один ходячий раненый подхватил Ерёмина, который бредил и звал какую-то Ксению. Пятеро медленно пошли на север, под обрыв, в мёртвую зону, которую немец не видел.
Я стоял в проломе и смотрел, как их серые спины удаляются между завалами к Рынку. Катя обернулась один раз, я поднял руку. Она кивнула, руки заняты плащ-палаткой.
Гвоздь под рёбрами молчал. Мне тогда казалось, раз молчит, значит, всё сделал правильно.
Немец начал ровно в семь.
С севера ударили минами, в их грохоте моторы взвыли громче, будто готовясь вот-вот двинуться. Дорохов, лежавший рядом со мной на западном рубеже, повернул ко мне лицо, рыжее от кирпичной пыли.
— Слышишь? С севера жмёт.
— Демонстрация, — сказал я, — пугает. Держим запад.
И запад проснулся.






