От предзаводских корпусов из серой мглы выползли танки, три коробки, за ними россыпью, короткими перебежками пехота, как их учили, грамотно, по-немецки. Землю толкнуло под животом. Стёкол давно не осталось нигде, но зазвенело в черепе.
— Вот оно, — сказал я и, чуть приподнявшись, крикнул вдоль завалов. — Западный, по местам! Идут в лоб!
Черных с угла, от трубы, взял первого, работая спокойно, будто в тире. Щёлк, и немец, что бежал впереди цепи, ткнулся лицом в кирпич. Щёлк! Второй сел, схватившись за живот. Гуськов из подвала пустил «Максим» короткими, экономя, ленты у нас на счёт. Пулемёт хромал, как сам Гуськов, дёргался, но бил.
Танк вывернул на пустырь и повёл стволом.
— КС давай! — заорал Копылов. — Степан, слева заходи!
Степан Лукич, заводской, уверенно полз с бутылкой между завалов, словно ходил тут всю жизнь. Бутылка ушла коротким взмахом. Пламя лизнуло корму, поползло, танк дёрнулся, встал, из люка полез танкист и осел, когда Черных снял его от трубы.
Второй танк раздавил угол стены и пошёл прямо на подвал Гуськова. У Сафронова в заслоне имелось противотанковое ружьё, длинное, тяжёлое, единственное на весь карман, и я утром велел притащить его на запад. Я упёрся ногами в землю, повёл ствол. Выстрел толкнул в плечо чугунной ногой. Мимо. Ещё раз, по гусенице. Трак лопнул, танк повело, он развернулся боком, и в этот бок ушла бутылка Копылова.
Пехота залегла, мы держали.
Бой был короткий и злой, мы отдали двоих из заслона. Сафронов приполз потом, сказал, что Тюрина и молодого, чью фамилию я не запомнил, но линию мы удержали, запад устоял. Танки горели на пустыре, чадя чёрным, пехота откатилась к корпусам.
Я лежал оглохший, с синим плечом от сильной отдачи ружья. Несмотря на немалый прежний боевой опыт, масса-то во мне была мальчишеская и ПТР изрядно «попинал» мне в плечо. Сейчас же во мне поднималось то, что потом не мог себе простить: торжество. Верно прочёл, верно поставил, держится линия.
Дорохов сплюнул кирпичную кашу.
— Твоя правда, командир, — сказал он хрипло. — С запада пришёл.
— Моя, — сказал я.
А с севера всё ещё гремело. Я не сразу понял, что с севером не так.
Демонстрация должна бы уже стихнуть, попугали, стянули внимание и хватит, но грохот оттуда только нарастал. И в минном вое я услышал новый звук, тяжёлый, ровный гусеничный лязг, который ни с чем не спутаешь.
Танки шли севера. Не два-три для шума, колонна.
Гвоздь под рёбрами повернулся так, что я задохнулся.
— Сафронов! — я схватил его за плечо, он как раз приполз с той стороны. — Что на севере? Что у затона?
Старик смотрел на меня, и по его лицу я всё понял раньше слов.
— Пошли, командир, — сказал он. — Всерьёз пошли. От Рынка, по самому берегу. По затону колошматят, там же открыто всё, под обрывом песок голый…
Я уже бежал.






