Перепрыгивал через завалы, спотыкаясь, ружьё било по спине, в ушах стоял свой собственный ровный голос: «Там вас не достанут, немец туда не смотрит, ближе к воде — ближе к спасению». Я бежал и знал, что опоздал, также холодно и точно, как знал утром про запад. Расчёт казался верным весь, до последней запятой, но немец от Рынка пошёл не для шума, а затянуть горло, и затягивал его по тому самому берегу, под тем самым обрывом, куда я своими руками отправил раненых и девчонок.
Я выскочил на бугор над затоном.
Внизу творился ад. Голый песок под обрывом, у чёрной воды, простреливался насквозь, с бугров за Рынком немец положил туда кинжальный косой огонь. Плащ-палатки присыпало землёй, кто-то полз к воде, загребая песок. Танк на той стороне затона поводил стволом по берегу неспешно, буднично, по-хозяйски, как косарь на лугу.
— Катя! — заорал в грохот, но он равнодушно сожрал крик.
Я скатился с обрыва по осыпи, обдирая ладони. Катя внизу живая, чёрная от копоти и песка, тащила за ворот ходячего раненого к завалу под обрывом в единственное спасительное место. Валя лежала у воды, не двигаясь, и сердце у меня оборвалось, но она шевельнулась, приподнялась на локте, оглушённая, из уха текла кровь.
— Хомяков где?! — я тряс Катю за плечи. — Катя! Хомяков!
Она смотрела на меня, не в силах говорить, просто повернула голову туда, к воде.
Хомяков лежал у самой кромки на спине, на голом песке, лицом в белое небо, и по груди наискось шло тёмное, широкое. Плащ-палатку с него сорвало, мина легла рядом. Ему не выпало умереть от гангрены, досталось раньше.
Я подполз, взял за плечо. Он был ещё тёплый.
— Хомяков!
Он не ответил. Широко открытые глаза смотрели в белое, в них не отражалось ни удивления, ни злости, ни отчаяния, человек просто лежал на песке там, куда его привёл мой верный расчёт.
Ерёмин не звал больше Ксению, лежал рядом лицом в воде. Из пятерых, что я отправил под обрыв, поближе к спасению, в живых остались ходячий раненый да Катя с Валей.
Немец с той стороны затона будто устал. Танк развернулся, лязгнул и пошёл обратно к Рынку. Он сделал, что хотел: затянул горло, прижал нас к воде именно там, где я сказал, что тихо.
Катю с Валей и ходячего раненого я затащил под обрыв, в мёртвую зону, которая наконец-то стала мёртвой в другом смысле. Теперь, когда дело сделано, немец и правда потерял к ней интерес. Мы сидели под козырьком глинистого берега, и Волга плескалась у ног широкая, чёрная, равнодушная.
Катя отмывала руки в реке, тёрла и тёрла, хотя грязь уже сошла. Валя сидела, привалившись к обрыву, держалась за голову, из уха уже не текло, кровь запеклась.
— Я думала, ты знаешь, — сказала вдруг Катя не мне даже, воде. — Ты так уверенно сказал «немец туда не смотрит», я поверила и им сказала, что под обрывом отсидимся, командир зря не отправит.






