ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Перепрыгивал через завалы, спотыкаясь, ружьё било по спине, в ушах стоял свой собственный ровный голос: «Там вас не достанут, немец туда не смотрит, ближе к воде — ближе к спасению». Я бежал и знал, что опоздал, также холодно и точно, как знал утром про запад. Расчёт казался верным весь, до последней запятой, но немец от Рынка пошёл не для шума, а затянуть горло, и затягивал его по тому самому берегу, под тем самым обрывом, куда я своими руками отправил раненых и девчонок.

Я выскочил на бугор над затоном.

Внизу творился ад. Голый песок под обрывом, у чёрной воды, простреливался насквозь, с бугров за Рынком немец положил туда кинжальный косой огонь. Плащ-палатки присыпало землёй, кто-то полз к воде, загребая песок. Танк на той стороне затона поводил стволом по берегу неспешно, буднично, по-хозяйски, как косарь на лугу.

— Катя! — заорал в грохот, но он равнодушно сожрал крик.

Я скатился с обрыва по осыпи, обдирая ладони. Катя внизу живая, чёрная от копоти и песка, тащила за ворот ходячего раненого к завалу под обрывом в единственное спасительное место. Валя лежала у воды, не двигаясь, и сердце у меня оборвалось, но она шевельнулась, приподнялась на локте, оглушённая, из уха текла кровь.

— Хомяков где?! — я тряс Катю за плечи. — Катя! Хомяков!

Она смотрела на меня, не в силах говорить, просто повернула голову туда, к воде.

Хомяков лежал у самой кромки на спине, на голом песке, лицом в белое небо, и по груди наискось шло тёмное, широкое. Плащ-палатку с него сорвало, мина легла рядом. Ему не выпало умереть от гангрены, досталось раньше.

Я подполз, взял за плечо. Он был ещё тёплый.

— Хомяков!

Он не ответил. Широко открытые глаза смотрели в белое, в них не отражалось ни удивления, ни злости, ни отчаяния, человек просто лежал на песке там, куда его привёл мой верный расчёт.

Ерёмин не звал больше Ксению, лежал рядом лицом в воде. Из пятерых, что я отправил под обрыв, поближе к спасению, в живых остались ходячий раненый да Катя с Валей.

Немец с той стороны затона будто устал. Танк развернулся, лязгнул и пошёл обратно к Рынку. Он сделал, что хотел: затянул горло, прижал нас к воде именно там, где я сказал, что тихо.

Катю с Валей и ходячего раненого я затащил под обрыв, в мёртвую зону, которая наконец-то стала мёртвой в другом смысле. Теперь, когда дело сделано, немец и правда потерял к ней интерес. Мы сидели под козырьком глинистого берега, и Волга плескалась у ног широкая, чёрная, равнодушная.

Катя отмывала руки в реке, тёрла и тёрла, хотя грязь уже сошла. Валя сидела, привалившись к обрыву, держалась за голову, из уха уже не текло, кровь запеклась.

— Я думала, ты знаешь, — сказала вдруг Катя не мне даже, воде. — Ты так уверенно сказал «немец туда не смотрит», я поверила и им сказала, что под обрывом отсидимся, командир зря не отправит.