ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Больше записей нет, значит, либо там, либо…

Он не договорил, «либо» повисло в воздухе.

— С ним девочка была? — Голос Кати сел.

— Тут не написано, — Сёмкин смотрел в журнал. — Тут только он.

Мы вышли, очередь всё стояла. Женщина со свёртком уже не пела, над ней склонились двое санитаров, осторожно отнимали ношу, а она держала, держала, а потом вдруг завыла в голос тонко, по-собачьи, и этот вой пошёл над всем эвакопунктом. Никто не обернулся, здесь такое случалось каждый день.

Палатка с номером шесть стояла на отшибе.

По дороге к ней Гладышев шёл рядом со мной на полшага сзади, как привык. Письмо Зотова он всё ещё носил у сердца, во внутреннем кармане, я знал, что не отправил, хоть он и не показывал.

— Найдём или не найдём? — сказал он вполголоса только мне. — А искать надо честно. Списки — это моя работа, товарищ младший лейтенант, живого по спискам вытащить хоть одного.

— Знаю, ты говорил.

— Ты Кате-то не давай разгоняться, — он покосился вперёд на её спину. — По этим спискам радоваться рано, строчка ещё не человек.

Он был прав, и я это знал так же твёрдо, как знал многое, о чём молчал. Чутьё сидело во мне холодным гвоздём: короткий отдых, короткий день-два, потом снова через реку, но об этом молчок. Сейчас важна палатка шесть.

Внутри пахло иначе, чем снаружи: сильнее эфиром и ещё чем-то сладковатым, от чего сводило горло. Раненые лежали вповалку на соломе, на носилках, кто на чём, но детей немного, четверо-пятеро в дальнем углу, отгороженном простынёй. К нам вышла сестра, пожилая, в халате, который когда-то был белым. Тётя Груша, так её окликнули из угла детским голосом, пока она шла к нам, и она на ходу бросила туда:

— Сейчас, Петенька, сейчас.

И тут же строго обернулась к нам.

— Куда? Здесь не ходят так запросто.

— Мы своих ищем, — сказал я. — Мальчика с ранениями головы и ноги, звать Колей. Поступал в конце августа.

Тётя Груша посмотрела устало, без злости.

— Коля? — она подумала. — Был такой.

Катя рванулась вперёд, я успел перехватить.

— Был? — спросил я ровно.

— Заражение, — сказала она тихо. — Оперировать надо было, а нечем и некому, тогда самый вал шёл. Не довезли до операции, схоронили тут, за палатками, третьего числа.

Стало очень тихо. То есть вокруг стоял тот же шум: стоны, чей-то кашель, звяканье, но у меня внутри стало тихо, как перед выстрелом.

— Сколько ему было? — спросил я, сам не зная зачем.

— Годов семь-восемь, махонький, — тётя Груша поглядела на Катю. — А вы какого ищете, дочка?

— Девять, — выговорила Катя. — Моему девять и сестра при нём, двенадцать.

Сестра качнула головой.

— Тот один был, без сестры и мельче твоего, коли твоему девять, — она вытерла руки о халат. — Тот не твой, дочка, слышишь? Не он.

Катя смотрела на неё и не понимала, то ли радоваться, то ли кричать.