— Больше записей нет, значит, либо там, либо…
Он не договорил, «либо» повисло в воздухе.
— С ним девочка была? — Голос Кати сел.
— Тут не написано, — Сёмкин смотрел в журнал. — Тут только он.
Мы вышли, очередь всё стояла. Женщина со свёртком уже не пела, над ней склонились двое санитаров, осторожно отнимали ношу, а она держала, держала, а потом вдруг завыла в голос тонко, по-собачьи, и этот вой пошёл над всем эвакопунктом. Никто не обернулся, здесь такое случалось каждый день.
Палатка с номером шесть стояла на отшибе.
По дороге к ней Гладышев шёл рядом со мной на полшага сзади, как привык. Письмо Зотова он всё ещё носил у сердца, во внутреннем кармане, я знал, что не отправил, хоть он и не показывал.
— Найдём или не найдём? — сказал он вполголоса только мне. — А искать надо честно. Списки — это моя работа, товарищ младший лейтенант, живого по спискам вытащить хоть одного.
— Знаю, ты говорил.
— Ты Кате-то не давай разгоняться, — он покосился вперёд на её спину. — По этим спискам радоваться рано, строчка ещё не человек.
Он был прав, и я это знал так же твёрдо, как знал многое, о чём молчал. Чутьё сидело во мне холодным гвоздём: короткий отдых, короткий день-два, потом снова через реку, но об этом молчок. Сейчас важна палатка шесть.
Внутри пахло иначе, чем снаружи: сильнее эфиром и ещё чем-то сладковатым, от чего сводило горло. Раненые лежали вповалку на соломе, на носилках, кто на чём, но детей немного, четверо-пятеро в дальнем углу, отгороженном простынёй. К нам вышла сестра, пожилая, в халате, который когда-то был белым. Тётя Груша, так её окликнули из угла детским голосом, пока она шла к нам, и она на ходу бросила туда:
— Сейчас, Петенька, сейчас.
И тут же строго обернулась к нам.
— Куда? Здесь не ходят так запросто.
— Мы своих ищем, — сказал я. — Мальчика с ранениями головы и ноги, звать Колей. Поступал в конце августа.
Тётя Груша посмотрела устало, без злости.
— Коля? — она подумала. — Был такой.
Катя рванулась вперёд, я успел перехватить.
— Был? — спросил я ровно.
— Заражение, — сказала она тихо. — Оперировать надо было, а нечем и некому, тогда самый вал шёл. Не довезли до операции, схоронили тут, за палатками, третьего числа.
Стало очень тихо. То есть вокруг стоял тот же шум: стоны, чей-то кашель, звяканье, но у меня внутри стало тихо, как перед выстрелом.
— Сколько ему было? — спросил я, сам не зная зачем.
— Годов семь-восемь, махонький, — тётя Груша поглядела на Катю. — А вы какого ищете, дочка?
— Девять, — выговорила Катя. — Моему девять и сестра при нём, двенадцать.
Сестра качнула головой.
— Тот один был, без сестры и мельче твоего, коли твоему девять, — она вытерла руки о халат. — Тот не твой, дочка, слышишь? Не он.
Катя смотрела на неё и не понимала, то ли радоваться, то ли кричать.






