Не Колька умер, чужой, а своего всё равно нет. Она первая вышла из палатки так быстро, что я едва догнал, и на воздухе её вырвало желчью. Я держал её за плечи, Гладышев отвернулся, дал ей эту минуту.
— Не тот, — повторил я ей в затылок. — Слышала? Значит, твой Колька где-то живой, ищем дальше.
Она кивнула, не разгибаясь.
Дальше потянулся длинный день.
У второго эвакопункта, ниже по берегу, к Кате привязалась женщина. Немолодая, в мужском пиджаке поверх платья, с выцветшими глазами, она цепко схватила Катю за рукав и заговорила быстро, заглядывая в лицо.
— Дочка, а ты моих не видала, Клаву и Тосю? Клаве десять, Тося маленькая, три годика, беленькая совсем. Мы на «Гасителе» плыли, нас разбомбило, я в воде их и упустила обеих сразу, вот эти самые руки и упустили, — она показала сухие руки в цыпках. — Я тут третью неделю хожу, все списки прочла, нет их ни в живых, ни в мёртвых. Как же это так, ни там, ни там? Человек же где-то должен быть хоть строчкой!
— Не видала, мать, — сказала Катя тихо. — Прости, не видала.
— А ты гляди, ты приметь, — женщина всё не отпускала Катин рукав. — У Клавы бровь рассечена, шрамик вот тут, а Тося беленькая. Приметь, дочка, вдруг где встретишь.
— Примечу, — сказала Катя. — Обещаю.
Женщина разжала руки и пошла дальше вдоль очереди, заглядывая в лица. Я слышал, как она заводит то же самое другому: «А вы моих не видали, Клаву и Тосю…»
Катя стояла и смотрела ей вслед.
— Товарищ командир, — сказала она. — Это ведь и я так могу через три недели ходить и спрашивать, и мне также скажут: «Не видала, прости».
— Не равняй, — сказал я жёстко, чтоб дошло. — У тебя строчка есть, у неё нет.
Она кивнула, но лицо у неё до вечера было ровно как у той женщины: выцветшее, ищущее.
Мы обошли ещё два санбата и второй эвакопункт ниже по берегу. Гладышев брал журналы, читал, водил пальцем, расспрашивал писарей терпеливо, въедливо, но мягко. Он умел спрашивать так, что усталые люди отвечали. Один писарь, пожилой, с трясущейся головой, вспомнил партию детей, которую в конце августа отправили дальше, за Ахтубу, в детприёмник, безродных и раненых, кого подлатали. Куда именно не помнил. «В село. Название такое… птичье, то ли Грачи, то ли Журавли. Из головы вон».
— Птичье, — повторил Гладышев и записал в книжечку. — Грачи, Журавли. Найдём.
К вечеру мы вернулись на сборный пункт ни с чем, только с этой строчкой и «птичьим селом».
Сборный пункт находился в трёх верстах от берега, в балке, укрытой от воздуха. Кубарев, старшина с одним глазом, прищуренным навсегда, встретил нас у кухни.
— Накормлены? — спросил он вместо приветствия. — Нет? К котлу.
Рота сидела у котла кучкой, все, что остались. Я оглядел их и в который раз пересчитал глазами, как скупой монеты.






