ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Не Колька умер, чужой, а своего всё равно нет. Она первая вышла из палатки так быстро, что я едва догнал, и на воздухе её вырвало желчью. Я держал её за плечи, Гладышев отвернулся, дал ей эту минуту.

— Не тот, — повторил я ей в затылок. — Слышала? Значит, твой Колька где-то живой, ищем дальше.

Она кивнула, не разгибаясь.

Дальше потянулся длинный день.

У второго эвакопункта, ниже по берегу, к Кате привязалась женщина. Немолодая, в мужском пиджаке поверх платья, с выцветшими глазами, она цепко схватила Катю за рукав и заговорила быстро, заглядывая в лицо.

— Дочка, а ты моих не видала, Клаву и Тосю? Клаве десять, Тося маленькая, три годика, беленькая совсем. Мы на «Гасителе» плыли, нас разбомбило, я в воде их и упустила обеих сразу, вот эти самые руки и упустили, — она показала сухие руки в цыпках. — Я тут третью неделю хожу, все списки прочла, нет их ни в живых, ни в мёртвых. Как же это так, ни там, ни там? Человек же где-то должен быть хоть строчкой!

— Не видала, мать, — сказала Катя тихо. — Прости, не видала.

— А ты гляди, ты приметь, — женщина всё не отпускала Катин рукав. — У Клавы бровь рассечена, шрамик вот тут, а Тося беленькая. Приметь, дочка, вдруг где встретишь.

— Примечу, — сказала Катя. — Обещаю.

Женщина разжала руки и пошла дальше вдоль очереди, заглядывая в лица. Я слышал, как она заводит то же самое другому: «А вы моих не видали, Клаву и Тосю…»

Катя стояла и смотрела ей вслед.

— Товарищ командир, — сказала она. — Это ведь и я так могу через три недели ходить и спрашивать, и мне также скажут: «Не видала, прости».

— Не равняй, — сказал я жёстко, чтоб дошло. — У тебя строчка есть, у неё нет.

Она кивнула, но лицо у неё до вечера было ровно как у той женщины: выцветшее, ищущее.

Мы обошли ещё два санбата и второй эвакопункт ниже по берегу. Гладышев брал журналы, читал, водил пальцем, расспрашивал писарей терпеливо, въедливо, но мягко. Он умел спрашивать так, что усталые люди отвечали. Один писарь, пожилой, с трясущейся головой, вспомнил партию детей, которую в конце августа отправили дальше, за Ахтубу, в детприёмник, безродных и раненых, кого подлатали. Куда именно не помнил. «В село. Название такое… птичье, то ли Грачи, то ли Журавли. Из головы вон».

— Птичье, — повторил Гладышев и записал в книжечку. — Грачи, Журавли. Найдём.

К вечеру мы вернулись на сборный пункт ни с чем, только с этой строчкой и «птичьим селом».

Сборный пункт находился в трёх верстах от берега, в балке, укрытой от воздуха. Кубарев, старшина с одним глазом, прищуренным навсегда, встретил нас у кухни.

— Накормлены? — спросил он вместо приветствия. — Нет? К котлу.

Рота сидела у котла кучкой, все, что остались. Я оглядел их и в который раз пересчитал глазами, как скупой монеты.