Он развернул пулемёт стволом в небо, уперся хромой ногой в банку. — Иди, иди сюда, милый, иди к дяде.
«Лапоть» развернулся над водой и потянул обратно, на нас. Сирена снова полезла в уши.
— Ложись! — заорал Дорохов.
Гуськов не лёг, аккуратно поймал самолёт в прицел и ударил коротко, зло. Трассы ушли в небо, легли рядом с воющей тушей. Толку ноль. «Лаптёжник» шёл как по рельсам, и я знал, что он не свернёт, что ему на нас плевать, что бить из пулемёта по пикировщику это всё равно что плевать в грозу, а всё равно смотрел на трассы и молился, чтобы попал.
Бомба ушла с воем, легла с недолётом метрах в пятнадцати по носу. Волга снова встала на дыбы, и на этот раз столб поднялся выше мачты. Он рухнул, и баркас нырнул носом так, что я поехал вперёд по ящикам, ударился скулой о железный угол, хлебнул воды, солёной от собственной крови.
— Держись! — Черных поймал меня за ремень, дёрнул назад. Снайпер сидел у весла, гнал его размеренно, будто вокруг был не ад, а покос. — Не смотри за борт, командир, греби.
Я схватил весло, налёг. Дерево тёрло ладони, чёрная вода казалась живой, она сопротивлялась, будто держала нас снизу за днище.
Немцы повесили фонарь.
САБ вспыхнул над рекой белым мёртвым светом, закачался под парашютом, и Волга вдруг раскрылась, как днём, стала видна каждая волна, каждая голова на воде, каждый баркас. Нас всех будто выставили на стол. Я увидел лица гребцов, мокрые, оскаленные, увидел Гладышева у борта с наганом в руке, непонятно только зачем, а впереди Катин баркас, набитый носилками, и маленькую фигурку, что перегнулась к воде.
— Свет — это смерть, — сказал Черных ровно, не переставая грести. — Теперь по нам ударят прицельно.
И артиллерия ударила.
Первый разрыв встал справа, за кормой, второй левее. Их клали в вилку, нащупывали. Осколки прошли над головами с тем сухим шелестом, от которого нутро сжималось само.
— Козуб, пригнись! — рявкнул Дорохов.
Но Козуб стоял, прижав одной рукой винтовку к груди, в мокрой шинели, ставшей чугунной от воды. Он не пригибался, а крестился истово, широко, как крестился тогда, провожая тонущих. Губы шевелились. Я хотел крикнуть ему то же, что Дорохов, но не успел.
Осколок взял его коротко и мгновенно. Его рвануло, не отбросило, просто дёрнуло, будто кто-то потянул за шинель, и Козуб качнулся, схватился за борт, посмотрел на нас удивлённо, по-стариковски, и перевалился в воду. Мокрая шинель, подсумки, винтовка потянули вниз, он даже не взмахнул руками, ушёл ровно, тихо, как в прорубь. Белый свет фонаря на секунду осветил его удаляющееся лицо под водой и всё.
— Козуб! — Синьков рванулся к борту.
— Сидеть! — Дорохов поймал его за ворот, впечатал обратно на банку. — Сидеть, я сказал! Вычерпывай! — голос у старшины сорвался, но руку он не разжал.






