— Вычерпывай, Синьков, слышишь меня?
Синьков снова схватил каску. Его плечи тряслись, но он черпал и черпал.
Я отвернулся, провёл рукой по разбитой скуле, налёг на весло. Записать некому, Дорохов свою ротную книгу вытащит потом, если будет это “потом”, и впишет: Козуб, такого-то года, утонул при переправе. Одна строчка.
Соседний баркас накрыло у меня на глазах.
Он шёл справа, чуть впереди, чужое подразделение, незнакомые каски. Снаряд лёг прямо в него, не рядом, а точно в центр. Вспышка, треск дерева, и там, где секунду назад на воде качалась лодка с полусотней людей, встал столб воды, опал и… больше ничего, только доски, каски на волне. Несколько человек ещё барахтались, хватались за обломки, кричали тонко, коротко, и свет фонаря показывал их все.
— Там люди, — сказал Гринберг, не переставая грести. — Совсем же рядом.
— Не свернём, — Черных не поднял головы. — Полезем — сами там окажемся.
— Я понимаю, — отозвался учитель. — Я просто должен был это сказать...
— Греби, — сказал Черных, и Гринберг стал грести.
Мы прошли мимо всего в десяти метрах. Я видел, как один тянул к нам руку, рот выделялся на белом лице чёрной дырой, как выкладка тащила его вниз, но мы не свернули, потому что остановиться значило умереть всем. Я налёг на весло сильнее, чтобы не смотреть. Голова ушла под воду за нашей кормой.
— Гладышев, — сказал я, чтобы только не молчать. — Убери наган, в воду стрелять собрался, что ли?
— Привычка, — отозвался особист и сунул наган в кобуру. Лицо у него было серое.
Фонарь погас. Река снова провалилась в темноту, и это стало спасением на минуту, на две.
— Пользуйся, — бросил Черных. — Пока темно, жми.
И мы жали. Восемь вёсел, согнутые спины, хрип, вырывающийся из глоток. Баркас шёл тяжело, осевший, полный воды по колено, а Синьков с ещё двумя вычерпывали, не разгибаясь. Гринберг где-то потерял очки, щурился в темноту, но грёб ровно, упрямо, вцепившись в весло так, что побелели костяшки пальцев.
— Гринберг, живой? — спросил я.
— Считаю гребки, товарищ младший лейтенант, — выдохнул он. — Так легче. Двести сорок один, двести сорок два…
— Считай, — сказал я. — Хорошее дело.
Тарасюк сидел рядом, налегал на второе весло с того же борта. Урка, что всю ночь стервенел и огрызался, теперь молчал и работал, лицо у него было злое, сосредоточенное. Он грёб так, будто хотел продавить эту Волгу.
— Чего примолк, Тарасюк? — Гуськов оглянулся с носа. — Спой чего-нибудь блатное.
— Пасть завали, — беззлобно отозвался Тарасюк. — Догребём, спою тебе отходную.
— Уговор, — хмыкнул Гуськов.
Снаряд лёг ближе. Баркас подбросило кормой, качнуло с борта на борт так, что вода перехлестнула через оба края разом, и одного из бойцов на средней банке, молодого, я в темноте не разобрал лица, вышвырнуло за борт.






