Он даже не вскрикнул, только мелькнули руки над чёрной водой да плеснуло.
— За борт! — рявкнул Дорохов. — Человек за бортом!
Баркас шёл, его сносило, и чёрная точка на воде уже отставала, секунда, две и всё, догоняй потом. Я рванулся, но Черных держал весло, а без него нас развернуло бы боком под осколки. И тогда через банку, через ящики, перемахнул Тарасюк.
— Весло дай! — он выхватил у ближнего гребца весло, лёг животом на корму, протянул лопасть в темноту. — Хватай, зёма! Хватай, кому говорю!
— Не достанешь! — крикнул Копылов. — Брось, снесёт обоих!
— Заткнись! — Тарасюк перегнулся ещё, вытянувшись по пояс над водой. Урка, что должен был по всем приметам в первую же ночь дать дёру, держал весло из последних сил. — Ну! Тяни руку, гнида, жить не хочешь?!
Из воды выметнулась ладонь, хлопнула по лопасти, соскользнула, хлопнула снова, вцепилась. Тарасюк захрипел, потянул. Мокрая шинель, вода, течение тянули человека на дно, но Тарасюк упёрся, ноги враспор, лицо перекошено.
— Помогите ж кто, — просипел он. — Не удержу!
Синьков бросил каску, кинулся к нему, схватился за весло рядом. На корму вывалился захлёбывающийся, весь синий боец, его рвало водой, он хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег.
— Живой, — сказал Тарасюк и сел, тяжело дыша. Сплюнул в воду. — Живой, зёма. С тебя причитается.
Я смотрел на него в отсвете далёкого пожара и вспоминал, как Дорохов на левом берегу пророчил: этот, мол, первым через реку обратно ноги сделает, продаст. Урка поймал мой взгляд, ощерился.
— Чё, командир, не ожидал? — сказал он зло. — Я своих не топлю, я вор, а не гнида, есть разница, — и отвернулся к воде.
Дорохов, не поднимая головы, буркнул в темноту: — Учтём.
Новый фонарь вспыхнул впереди и осветил Катин баркас совсем близко от берега.
Я увидел на секунду, как он выгребал к правому берегу, к чёрной стене обрыва, из-под которой било пламя, и на него заходил «лаптёжник».
Сирена ввинтилась в уши, «Юнкерс» встал на крыло и пошёл в пике на первый баркас, а я сидел на втором в семидесяти метрах с веслом в руках, и не мог сделать ничего. Ни-че-го. Я знал, чего стоит эта переправа, знал, сколько таких лодок Волга уже сожрала за эти недели и сожрёт ещё, и всё это знание было ничем, пустотой, потому что я не мог дотянуться до неё, не мог сбить эту тварь, не мог даже крикнуть так, чтобы она услышала.
— Катя, — сказал тихо никому и тут же заорал в голос. — Гуськов! По пикировщику! По головному!
— Далеко! — крикнул Гуськов, но развернул-таки ствол и длинно ударил, израсходовав весь остаток ленты. Трассы понеслись через реку к пикирующей туше.
Бомба ушла и встала не в баркас, рядом. Столб воды поднялся у самого его борта, накрыл, обрушился, и лодка исчезла в белой стене брызг, в пене, в темноте, куда снова провалился догоревший фонарь.






