Я не видел, вынырнул ли он.
— Греби! — Черных дёрнул меня. — Чего замер? Греби, командир, к берегу!
Я грёб. Скула горела, ладони кровоточили, а я вбивал весло в воду и не сводил глаз с того места, где находился Катин баркас. Там была только тьма, дым, всплески и близкий берег весь в огне.
— Триста! — выдохнул Гринберг. — Триста гребков.
Днище скребануло по дну.
— Мель! — крикнул Копылов. — Приготовиться! Как ткнёмся, рывком под обрыв, не стоять на кромке! Слышали? Не стоять!
Баркас с ходу влетел носом в отмель, вздрогнул, накренился, вода плеснула через борт последний раз.
— Пошли! Пошли! — Дорохов, стоя на носу, выталкивал людей за борт. — Ящики брать! Патроны брать, кому сказал!
Я прыгнул, вода приняла по грудь уже холодная, сводящая мышцы, дно уходило из-под сапог. Над головой свистнуло, слева, от самой воды, вдоль уреза ударил пулемёт, и пули зашлёпали по воде вокруг, взбивая фонтанчики. Кто-то рядом со мной коротко ахнул и осел в воду без звука, я не разглядел кто.
— Бегом! Под стенку! — Копылов тащил за собой ящик, поскальзывался. — К обрыву, к обрыву прижались!
Тот боец, которого Тарасюк выволок из реки, замешкался у борта, стоял по пояс в воде, трясся, не мог заставить себя идти на простреливаемую кромку.
— Ноги!! — гаркнул на него Тарасюк, спрыгивая рядом. — Ноги переставляй, а то я тебя зря из Волги доставал! За мной, след в след!
И боец, спотыкаясь, пошёл за уркой, глядя ему в мокрую спину как на единственно твёрдое, что было в эту минуту на всём берегу.
Я схватил ящик с патронами, вскинул на плечо, побрёл к берегу, разгребая воду. Она держала за ноги, тянула назад, но уже виднелась полоса горящего песка, обломки, чёрные тела у самой кромки. Пулемёт бил по этой кромке вдоль, ровно, деловито, простреливал её целиком.
— Не стоять! — орал я. — Не стоять на кромке! Под обрыв! Черных, гони людей!
Черных выскочил из воды первым, рванул через простреливаемую полосу, упал под самой стенкой обрыва, где пулемёт уже не доставал, и оттуда махнул рукой.
— Сюда! По одному! Бегом, не кучей!
Мы пошли по одному, рывками. Гринберг споткнулся на песке, упал, я думал, всё, но он поднялся, схватил свою винтовку, влетел под стенку. Тарасюк приволок за шиворот раненого, бросил под обрыв, сам упал сверху. Синьков волоком припёр ящик, рухнул рядом без сил. Гуськов ковылял последним со своим пулемётом, хромая нога подгибалась, и Беленький выскочил обратно на кромку, под пули, подхватил его под локоть.
— Шевелись, инвалидная команда! Тебе особое приглашение?
— А я тебя ждал, — просипел Гуськов, и они ввалились под стенку вдвоём.
Я упал последним, прижался спиной к глиняной стене обрыва, хватая ртом воздух, дым, гарь. Стена холодила лопатки.






