ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Над нами отвесно, в четыре человеческих роста, уходил обрыв, а тот, от воды, бил теперь мимо, в темноту, нас он больше не доставал. Мы сидели ровно под ним, вжатые в берег, мокрые, чёрные, живые.

Не все.

— Дорохов, — просипел я. — Считай.

Старшина уже шарил по лицам в темноте, губы шевелились. Я слышал: «...Копылов, Черных, Гуськов, Беленький... Синьков, Гринберг, Тарасюк...»

Я поднял голову. Над обрывом стоял город, чёрная зубчатая стена развалин на фоне зарева, и оттуда, сверху, из выбитых окон и проломов, тянуло дымом и близкой смертью. Пулемёт у воды замолчал, перезаряжался или ждал, и тишина навалилась гуще выстрелов.

— Сколько довёз? — спросил я Дорохова.

Старшина дошептал по пальцам, вытер лицо мокрой ладонью.

— Двоих недосчитался. Из новеньких Козуба, из наших Пылёва, его в воде срезало. Остальные все тут, кто на нашем баркасе шёл, — он помолчал. — Про первый баркас не знаю, про Катин.

— Узнаем, — сказал я.

Рядом кто-то стонал тихо, сквозь зубы, чтоб не в голос, Гринберг уже склонился над ним, рвал на нём гимнастёрку, шарил в темноте.

— Плечо навылет, — сказал учитель почти спокойно. — Кость вроде целая. Товарищ младший лейтенант, я перевязать не смогу, а санинструктора нет.

— Зажми пока рану, — сказал я. — Зажми и крепко держи, санинструктор будет.

Будет, если жива.

Беленький, сидя у стены, стащил сапог, вылил из него тонкой струйкой воду.

— Ну вот, форсировали, — сказал он в темноту. — Волгу переплыли, полсапога воды привезли. Гуськов, ты отходную-то Тарасюку задолжал теперь, не наоборот.

— Отставить отходную, — просипел Гуськов из темноты. — Я передумал помирать, у меня к урке уговор недопетый.

Кто-то хрипло, коротко засмеялся и оборвал сам себя, вспомнив про оставшихся там, в тёмной воде.

Гладышев подполз ко мне вдоль стены с планшетом, который берёг всю дорогу под шинелью.

— Списки целы, — выдохнул он и постучал по планшету. — Видишь, не зря вёз, теперь хоть знаем, кого там оставили, — он глянул вверх, на кромку обрыва. — Дементьев, тут нельзя сидеть, скоро рассветёт, а мы с того берега как на ладони. Наверх надо, в город.

— Знаю, — я знал это лучше него, а ещё знал, что в городе не легче, что каждый дом там придётся брать зубами. Но на кромке точно верная смерть, наверху хоть развалины, какие-никакие а стены. — Дай роте вздохнуть три минуты, мокрые все, у людей ноги не держат.

— Три минуты, — согласился Гладышев и добавил тихо, чтоб не слышали. — И скажи им что-нибудь, когда поднимутся. Только не про Родину, про Родину им Мешков уже сказал.

Я не ответил, в эту минуту искал глазами вдоль тёмного берега не немца, не пулемёт, её.

И тут я увидел Катин баркас.

Он стоял, ткнувшись в берег, метрах в тридцати левее нас под тем же обрывом, накренённый, полузатопленный, пустой.