Над нами отвесно, в четыре человеческих роста, уходил обрыв, а тот, от воды, бил теперь мимо, в темноту, нас он больше не доставал. Мы сидели ровно под ним, вжатые в берег, мокрые, чёрные, живые.
Не все.
— Дорохов, — просипел я. — Считай.
Старшина уже шарил по лицам в темноте, губы шевелились. Я слышал: «...Копылов, Черных, Гуськов, Беленький... Синьков, Гринберг, Тарасюк...»
Я поднял голову. Над обрывом стоял город, чёрная зубчатая стена развалин на фоне зарева, и оттуда, сверху, из выбитых окон и проломов, тянуло дымом и близкой смертью. Пулемёт у воды замолчал, перезаряжался или ждал, и тишина навалилась гуще выстрелов.
— Сколько довёз? — спросил я Дорохова.
Старшина дошептал по пальцам, вытер лицо мокрой ладонью.
— Двоих недосчитался. Из новеньких Козуба, из наших Пылёва, его в воде срезало. Остальные все тут, кто на нашем баркасе шёл, — он помолчал. — Про первый баркас не знаю, про Катин.
— Узнаем, — сказал я.
Рядом кто-то стонал тихо, сквозь зубы, чтоб не в голос, Гринберг уже склонился над ним, рвал на нём гимнастёрку, шарил в темноте.
— Плечо навылет, — сказал учитель почти спокойно. — Кость вроде целая. Товарищ младший лейтенант, я перевязать не смогу, а санинструктора нет.
— Зажми пока рану, — сказал я. — Зажми и крепко держи, санинструктор будет.
Будет, если жива.
Беленький, сидя у стены, стащил сапог, вылил из него тонкой струйкой воду.
— Ну вот, форсировали, — сказал он в темноту. — Волгу переплыли, полсапога воды привезли. Гуськов, ты отходную-то Тарасюку задолжал теперь, не наоборот.
— Отставить отходную, — просипел Гуськов из темноты. — Я передумал помирать, у меня к урке уговор недопетый.
Кто-то хрипло, коротко засмеялся и оборвал сам себя, вспомнив про оставшихся там, в тёмной воде.
Гладышев подполз ко мне вдоль стены с планшетом, который берёг всю дорогу под шинелью.
— Списки целы, — выдохнул он и постучал по планшету. — Видишь, не зря вёз, теперь хоть знаем, кого там оставили, — он глянул вверх, на кромку обрыва. — Дементьев, тут нельзя сидеть, скоро рассветёт, а мы с того берега как на ладони. Наверх надо, в город.
— Знаю, — я знал это лучше него, а ещё знал, что в городе не легче, что каждый дом там придётся брать зубами. Но на кромке точно верная смерть, наверху хоть развалины, какие-никакие а стены. — Дай роте вздохнуть три минуты, мокрые все, у людей ноги не держат.
— Три минуты, — согласился Гладышев и добавил тихо, чтоб не слышали. — И скажи им что-нибудь, когда поднимутся. Только не про Родину, про Родину им Мешков уже сказал.
Я не ответил, в эту минуту искал глазами вдоль тёмного берега не немца, не пулемёт, её.
И тут я увидел Катин баркас.
Он стоял, ткнувшись в берег, метрах в тридцати левее нас под тем же обрывом, накренённый, полузатопленный, пустой.






