ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? Сталинград - 2 Сергей Сорокин Кончина в наше время, второе рождение в 1942-м. Ты — младший лейтенант, и скоро Сталинград покажет, что такое настоящий ужас. Вдруг один человек способен переломить историю? ==================== Глава 1. Второй день Первым проснулся не я, радио. Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы. «Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…» — Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это. Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть. Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду. — Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься? — Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты счит

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Час назад приказал, но комбата уже нет.

Справившись с краткой истерикой, боец смущённо козырнул и отправился в обратный путь. За главной заводской оградой, на юге, небо не светлело, горело ровной красной полосой, будто кто-то провёл по горизонту раскалённым прутом. Занимался рассвет двадцать восьмого августа. Двадцать седьмое проползло между двумя атаками и не оставило после себя ничего, кроме новых воронок и ещё одного ряда имён в Дороховой книге.

Немец пришёл следующим.

— По местам, — сказал я негромко. Кричать не имело смысла, нас осталось столько, что слышали все.

Гуськов уже лежал за грудой станин, ствол «Максима» смотрел в пролом северной мастерской. Он не обернулся, только сказал в пространство:

— Полторы ленты, командир.

— Значит, стреляй коротко.

— Я всегда стреляю коротко, это война длинная.

Первая цепь пошла от водонапорной башни, я их не видел, почуял. Воздух перед атакой всегда делался плотный, и на зубах хрустела не пыль, а ожидание. Я тронул Черных за плечо.

— Игнат, башня. Кто высунется первым, твой.

Черных не ответил, он вообще редко отвечал. Приложился, замер, а через десять секунд у башни коротко хлопнуло, и одна из теней перестала быть тенью.

Потом пошло.

Автоматчики били длинными, веером, не целясь, давили морально, не жалея патронов. Пули секли кирпич, крошка летела в лицо. Я вжался в станину, рядом пыхтел Копылов, и я слышал, как он молится сквозь зубы не богу, матери.

— Гуськов!

Пулемётчик дал короткую очередь, впереди кто-то закричал по-немецки.

— Один, — сказал Беленький из-за соседней колонны. Он лежал на спине, снаряжал магазин. — Аркадий Беленький ведёт счёт, принимаются ставки, господа.

— Заткнись и подавай, — сказал Копылов.

— Я подаю, всегда подаю. Меня в детстве так и звали: подавала, — он перекатился, сунул мне в руку две гранаты. — Держи, командир, последние, дальше только зубами.

Немец накатывал волнами, одна цепь ложилась, вторая шла по ней. Их было много, нас горсть, простая и подлая математика во всей красе. Лукич со своими заводскими держал левый край, у пролома, и я слышал, как там бьются бутылки. Сначала глухой хлопок, потом рёв огня и крик горящего человека, который бежит и не понимает, что бежать некуда.

Я бросил обе гранаты в проём. Взрыв, ещё взрыв, и на секунду стало тихо той тишиной, которая только чтобы вдохнуть.

В эту тишину и вошёл Гладышев.

Он подошёл сзади, пригибаясь, в шинели, серой от пыли, держа в руке не пистолет, бумагу.

— Дементьев, приказ.

— Читай на ходу, — сказал я. — У меня тут очередь на тот свет, не задерживай.

— Передовой рубеж не удержать, — сказал он, и я по голосу понял, что это не он придумал, это оттуда, сверху, из-за реки. — В лоб не удержать.