— Час назад приказал, но комбата уже нет.
Справившись с краткой истерикой, боец смущённо козырнул и отправился в обратный путь. За главной заводской оградой, на юге, небо не светлело, горело ровной красной полосой, будто кто-то провёл по горизонту раскалённым прутом. Занимался рассвет двадцать восьмого августа. Двадцать седьмое проползло между двумя атаками и не оставило после себя ничего, кроме новых воронок и ещё одного ряда имён в Дороховой книге.
Немец пришёл следующим.
— По местам, — сказал я негромко. Кричать не имело смысла, нас осталось столько, что слышали все.
Гуськов уже лежал за грудой станин, ствол «Максима» смотрел в пролом северной мастерской. Он не обернулся, только сказал в пространство:
— Полторы ленты, командир.
— Значит, стреляй коротко.
— Я всегда стреляю коротко, это война длинная.
Первая цепь пошла от водонапорной башни, я их не видел, почуял. Воздух перед атакой всегда делался плотный, и на зубах хрустела не пыль, а ожидание. Я тронул Черных за плечо.
— Игнат, башня. Кто высунется первым, твой.
Черных не ответил, он вообще редко отвечал. Приложился, замер, а через десять секунд у башни коротко хлопнуло, и одна из теней перестала быть тенью.
Потом пошло.
Автоматчики били длинными, веером, не целясь, давили морально, не жалея патронов. Пули секли кирпич, крошка летела в лицо. Я вжался в станину, рядом пыхтел Копылов, и я слышал, как он молится сквозь зубы не богу, матери.
— Гуськов!
Пулемётчик дал короткую очередь, впереди кто-то закричал по-немецки.
— Один, — сказал Беленький из-за соседней колонны. Он лежал на спине, снаряжал магазин. — Аркадий Беленький ведёт счёт, принимаются ставки, господа.
— Заткнись и подавай, — сказал Копылов.
— Я подаю, всегда подаю. Меня в детстве так и звали: подавала, — он перекатился, сунул мне в руку две гранаты. — Держи, командир, последние, дальше только зубами.
Немец накатывал волнами, одна цепь ложилась, вторая шла по ней. Их было много, нас горсть, простая и подлая математика во всей красе. Лукич со своими заводскими держал левый край, у пролома, и я слышал, как там бьются бутылки. Сначала глухой хлопок, потом рёв огня и крик горящего человека, который бежит и не понимает, что бежать некуда.
Я бросил обе гранаты в проём. Взрыв, ещё взрыв, и на секунду стало тихо той тишиной, которая только чтобы вдохнуть.
В эту тишину и вошёл Гладышев.
Он подошёл сзади, пригибаясь, в шинели, серой от пыли, держа в руке не пистолет, бумагу.
— Дементьев, приказ.
— Читай на ходу, — сказал я. — У меня тут очередь на тот свет, не задерживай.
— Передовой рубеж не удержать, — сказал он, и я по голосу понял, что это не он придумал, это оттуда, сверху, из-за реки. — В лоб не удержать.






