Напротив, прижал её сильнее, и через мгновение сам сорвался следом. Разряд прошёл через него напряжённо, тяжёлой дрожью, без лёгкости, без красивого утешения, в смеси желания, вины, облегчения, голода, усталости и мрачного собственничества, которое люди почему-то всё ещё любят называть любовью, если оно хорошо одето и уместно молчит. Он выдохнул глухо, почти грубо, и руки сжали её до боли. Пульс бился быстро и тяжело, как после бега через собственный ад. А она всё ещё была на нём.
Его. Его насовсем.
Ладонь Аймана осталась у неё на спине. Двигалась вяло, рассеянно, почти лениво, словно считывала, проходя вдоль позвоночника, по рёбрам, к пояснице, как человек, который проверяет не только целостность вещи, но и собственное право на неё. Её кожа под ладонью была тёплой, живой, податливой до дрожи. Он держал её, будто наконец вернул нечто слишком дорогое, чтобы снова выпускать в мир, где всё вечно портят чужие руки и собственные стратегические ошибки.
Айрис лежала на нём тяжело, влажно, уставшая только телом. Щека на его груди, нога через бедро, живот ещё подрагивает, а внутри уже наступило тёмное, вязкое спокойствие, очень похожее на победу и совершенно неприличное с точки зрения нравственной экспертизы. Она молчала. Но внутри почти мурлыкала, зло и довольно, как сытое чудовище, сумевшее пережить охоту и ещё получить сверху моральную компенсацию.
Грудь у неё всё ещё дрожала, и только по этой дрожи можно было понять, что маска прикрыла не всё. Он не спросил. Не догадался. Ни про записку. Ни про то, что она уходила. Не к кому-то. От него. Даже сейчас, прижимая её к себе, сжимая ладонью затылок, он думал, что нашёл. Что вернул. Что удержал.
И это было почти очаровательно. Если вообще позволительно считать чарующим чужое заблуждение, которое спасает тебя от немедленного разоблачения. Он так хотел быть тем, кто спас. Таким и остался. Ей даже не пришлось по-настоящему врать. Только смотреть. Только говорить, что он сам хотел услышать. Всё остальное он сделал за неё. Пока что. Мужское самолюбие вообще прекрасный строительный материал, если не жалко потом жить в этом доме.
Айман не колебался. Он уже понял главное: её нельзя удержать цепью, приказом, страхом. Эти способы слишком грубы, слишком заметны, слишком похожи на поражение, даже если временно работают. Но если она будет внутри него буквально, до крови, до рода, до следующей жизни, она не уйдёт.
Ребёнок. Он знал, как это делается. Знал, как когда-то это сделали с ним, и именно поэтому не позволял себе произносить это слово часто, словно от повторения оно могло стать ещё грязнее.
Теперь сделал он. С ней. Необходимость, до отвратительности похожая на судьбу. Пальцы снова прошлись по её спине. С нежностью. С собственничеством. Он молчал. И она тоже.






