ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Миренор задыхается под парадной белизной своих дворцов, а Ноктарион спокойно плетёт свою паутину, пока придворные уверяют всех, что это не смрад разложения, а благородный дух старины. Айман Калнартирион полагал, что держит под контролем всё: и монарха, и канцлера, и Совет, и интриги знатных особ, и их секреты, и свои порывы. Последнее, как оказалось, было его главной ошибкой. Айрис выглядела образцовой преемницей: молода, красива, воспитана и так одинока, что её легко можно было использовать в чужой игре. У героини имелись свои соображения: тайные счета, острые зубы, а ещё дар одним невинным взглядом устраивать политическую катастрофу. Вместо покладистой фигуры в чужой игре Айман получает змею в кружевах — с безупречной осанкой и такой бухгалтерией, что следователи схватились бы за голову. И всё чаще ему кажется, что не он ведёт партию, а его самого водят за нос. А судя по тому, куда ведут, порядочные люди туда без брачного договора не заглядывают. Теперь им предстоит одновременно и враждовать, и действовать заодно. Под вопросом — престол, наследие, грядущее Миренора и крупицы рассудка, который при дворе давно стал редкостью, как диковинный товар, ввозимый без всяких гарантий. 18+. Внутри — ядовитые отношения, борьба за власть, жестокость, шантаж, политические расправы, откровенные сцены и персонажи, которым уже не поможет психотерапевт, но, возможно, пригодится следователь. Все герои и участники любовных линий — взрослые. Это существенно: в остальном их поведение говорит, чт

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Напротив, прижал её сильнее, и через мгновение сам сорвался следом. Разряд прошёл через него напряжённо, тяжёлой дрожью, без лёгкости, без красивого утешения, в смеси желания, вины, облегчения, голода, усталости и мрачного собственничества, которое люди почему-то всё ещё любят называть любовью, если оно хорошо одето и уместно молчит. Он выдохнул глухо, почти грубо, и руки сжали её до боли. Пульс бился быстро и тяжело, как после бега через собственный ад. А она всё ещё была на нём.

Его. Его насовсем.

Ладонь Аймана осталась у неё на спине. Двигалась вяло, рассеянно, почти лениво, словно считывала, проходя вдоль позвоночника, по рёбрам, к пояснице, как человек, который проверяет не только целостность вещи, но и собственное право на неё. Её кожа под ладонью была тёплой, живой, податливой до дрожи. Он держал её, будто наконец вернул нечто слишком дорогое, чтобы снова выпускать в мир, где всё вечно портят чужие руки и собственные стратегические ошибки.

Айрис лежала на нём тяжело, влажно, уставшая только телом. Щека на его груди, нога через бедро, живот ещё подрагивает, а внутри уже наступило тёмное, вязкое спокойствие, очень похожее на победу и совершенно неприличное с точки зрения нравственной экспертизы. Она молчала. Но внутри почти мурлыкала, зло и довольно, как сытое чудовище, сумевшее пережить охоту и ещё получить сверху моральную компенсацию.

Грудь у неё всё ещё дрожала, и только по этой дрожи можно было понять, что маска прикрыла не всё. Он не спросил. Не догадался. Ни про записку. Ни про то, что она уходила. Не к кому-то. От него. Даже сейчас, прижимая её к себе, сжимая ладонью затылок, он думал, что нашёл. Что вернул. Что удержал.

И это было почти очаровательно. Если вообще позволительно считать чарующим чужое заблуждение, которое спасает тебя от немедленного разоблачения. Он так хотел быть тем, кто спас. Таким и остался. Ей даже не пришлось по-настоящему врать. Только смотреть. Только говорить, что он сам хотел услышать. Всё остальное он сделал за неё. Пока что. Мужское самолюбие вообще прекрасный строительный материал, если не жалко потом жить в этом доме.

Айман не колебался. Он уже понял главное: её нельзя удержать цепью, приказом, страхом. Эти способы слишком грубы, слишком заметны, слишком похожи на поражение, даже если временно работают. Но если она будет внутри него буквально, до крови, до рода, до следующей жизни, она не уйдёт.

Ребёнок. Он знал, как это делается. Знал, как когда-то это сделали с ним, и именно поэтому не позволял себе произносить это слово часто, словно от повторения оно могло стать ещё грязнее.

Теперь сделал он. С ней. Необходимость, до отвратительности похожая на судьбу. Пальцы снова прошлись по её спине. С нежностью. С собственничеством. Он молчал. И она тоже.