— Лучше работать с пустотой, чем с ложью.
Талмарин воспринял это как поддержку, что было трогательно почти до административной слезы. Он кивнул — коротко, удовлетворённо — и встал.
— Совет закончен.
Он не бросил фразу резко, скорее закрыл её, как книгу. С ощущением, что теперь всё под контролем. В такие минуты государство особенно похоже на больного, который сам себе выписал лекарство, проглотил печать вместо пилюли и ждёт выздоровления.
Айман не двигался. Бумага под рукой осталась белой, будто отказалась принимать последние слова Талмарина на хранение. План уже запущен, и теперь его волновали не решения — их не было. Были только расчёты. Через день, максимум два, всё треснет. Талмарин своими руками подвёл Совет к точке разлома, положил на неё гербовую бумагу и назвал это управлением. Осталось слегка нажать.
А значит, уже через час его дом должен быть закрыт. Как сундук, набитый порохом. Двери — под охрану. Слуги — ужаты до базового минимума, без лишних глаз, ушей и переносчиков новостей, которым для счастья достаточно слуха и коридора. Девочки — под наблюдение, не формально, а плотно. Он рассчитывал на Айрис. Её можно оставить за главную, и она справится: выживать, командовать, держать под контролем и улыбаться, пока внутренние ведомства организма объявляют чрезвычайное положение, её учили всю жизнь. Главное, она умела подстраиваться, не ломаясь, и тянуть за собой.
Мариэн угрозы не представляла. Она пойдёт за кузиной скорее по инерции: из-за возраста, привязанности и устойчивости, которая в Айрис чувствовалась даже после всего пережитого. Если всё пойдёт правильно, Мариэн даже не заметит, насколько всё всерьёз. Лучший вариант: девочке не нужно знать, что взрослые иногда защищают детей не от смерти, а от понимания её бухгалтерии.
Сложнее — Марилен. Точнее, опаснее. Она по-прежнему заперта в своей комнате, не по своей воле, но с его санкции, её мир сузился до четырёх стен и новостей от Марты. Она всё ещё отказывается подписывать бумаги о разводе, срывает слуг и устраивает истерики почти по расписанию, будто домашний хаос тоже требовал соблюдения протокола. Ночами воет так, словно считает свой голос политическим инструментом: если достаточно громко страдать, история отменит заседание.
Убрать её сейчас, до начала финала, было бы слишком открытым шагом. Не в смысле действия, а в смысле формы. Айрис этого не одобрит. Она всё ещё защищает тётку: пытается разговаривать, объяснять, даже просила увезти Марилен из столицы — против воли Аймана, со скандалом, с отчаянным упрямством. Айрис до сих пор несёт след отца, убитого руками матери, и не хочет стать безмолвной свидетельницей чужой смерти. Сама Марилен для неё — раздражение, не более, но инстинкт защиты срабатывает громко, с аккордами на весь дом.






