Будто могла по запаху понять, где в комнате он остановился в последний раз. В воздухе держались его табак, холод улицы на одежде, её собственные духи, сбитое дыхание, гарь далёкого города и та отвратительная ясность, которая приходит, когда нежность закончилась, а обязанности нет.
Потом она выдохнула — коротко. Резко. Посмотрела на свой живот. Как будто сверяясь: цела? Не дрожит? Не пусто? Тело не ответило внятно. Тело вообще в последние месяцы предпочитало вести себя как провинциальный чиновник: задерживать сведения, путать признаки и выдавать отчёты в самый неудобный момент. Айрис фыркнула, приводя себя обратно в статус-кво. Если внутри открылась чрезвычайная комиссия, ей придётся заседать без лишнего шума.
— Так. Надо выдать Амриту распоряжение. Пора собирать всех в малой гостиной, — она задумалась. Комната молчала, мебель выглядела подозрительно невиновной, дверь — слишком закрытой. — Может, связать Марилен и заткнуть рот кляпом, чтобы не слушать её бесконечного воя?..
Никто не ответил. Но внутри неё кое-что согласилось с такой готовностью, что стало даже немного неловко. Отдел милосердия, видимо, отошёл пить воду и не успел подать протест.
***
А ночью вспыхнули первые пожары. Настоящие.
Метафоры уже устали обслуживать эту страну и уступили место практическому пламени. Огонь пошёл по нижним кварталам, заполз в лавки, заглотил мостовые, лизнул вывески, стёкла, мокрые крыши, вывел на чёрном небе новые гербы — рыжие, жадные, безродные. Запах дошёл не сразу: сначала сквозь щели, потом через плотные ставни, потом уже прямо в горло, пробиваясь через загустевший воздух малой гостиной, где Айрис, лёжа на импровизированном матрасе, больше слушала, чем дышала.
Комната пахла духами Марилен, детским страхом Мариэн, прелой тканью и тревогой, прочно впитанной в стены, будто её когда-то специально грунтовали под будущую осаду. В углу стоял кувшин с водой, рядом — поднос с нетронутым хлебом, сыром и фруктами. Еда выглядела оскорбительно мирной. Мариэн сначала пыталась читать, потом заснула у Айрис под боком, сжав край её рукава, будто ткань была договором о безопасности. Таргон где-то за дверью говорил с охраной тихо и быстро, Амрит двигался по коридорам осторожно, без привычного шороха. Дом жил на цыпочках. Даже дерево в стенах, казалось, боялось скрипнуть и привлечь внимание истории.
А за окнами грохотало. Крики, удары, лязг, рев толпы, отрывистые команды, выстрелы — всё это сливалось в один ритм, который становился новым дыханием города. Иногда казалось, что Миренгард кашляет кровью, пытаясь при этом сохранить столичную осанку. Где-то упало что-то тяжёлое. Затем раздался тонкий женский крик, оборвался, и тишина после него на секунду стала хуже любого шума.






