По документам, — второй палец, обрубленный, тоже согнулся. — Мануфактура «работает» только через его людей. А теперь и это, — она снова загнула палец и обреченно потыкала себя оставшимися в живот. — Можешь представить меня мамочкой? Пелёнки, распашонки... этот... ну как его...
— Слюнявчик? — попытался помочь Таргон.
— Вот! — хмыкнула Айрис. — Даже слова не знаю. А что там делают с этим орущим и срыгивающим существом, которое кормится тобой лично, вообще не представляю.
Она выдохнула обессиленно, будто с лица наконец сняли маску, а под ней обнаружилось банальное и потому особенно страшное: женщина, уставшая, напуганная, слишком молодая для такого количества схем, потерь и чужих планов. Организм работал на остаточной инерции. Гордость держала спину. Остальное требовало лечь на пол и подать заявление о ликвидации.
— В общем, если он ещё и погибнет... пусть даже случайно, в попытке урвать себе побольше власти... — она снова посмотрела в глаза брату, почти как в зеркало. — Что будет дальше?
Таргон накинул на себя ободряющий вид, как плохо подобранный плащ: по погоде не подходил, но без него приличному родственнику выходить было совсем стыдно. Уже открыл рот, чтобы сказать что-то светлое или хотя бы не преступно глупое. Но Айрис его опередила.
— Только попробуй ляпнуть что-то в духе «воспитаем». Я откручу тебе уши, — произнесла она без тени иронии, абсолютно серьёзно. Помолчала, глядя в пол: — И вот прямо сейчас ему этого знать не нужно. Ты меня понял, братец?
— Понял, — кивнул Беланир, медленно, осторожно, стараясь не отводить взгляд.
— Прекрасно, — отрезала Айрис. — Если вернётся, скажу сама. Пусть разгребает. Осеменитель чёртов.
И, не оборачиваясь, ушла обратно на кухню. С концами. С каблуками, цокающими по полу как аргументы в пользу скорой расправы. На душе у Айрис стало чуточку легче — не настолько, чтобы расцвели сады и птицы начали петь о семейном счастье, боги упаси эту сцену от сельской романтики, но всё же. Она сказала. Кому-то, кто услышал и не начал нести чушь. Узел в груди не распался, зато перестал делать вид, что его нет. Уже прогресс. В нынешних условиях любая внутренняя работа, не закончившаяся обмороком, могла считаться победой.
Но не настолько, чтобы остановить мысли. На самом деле она лгала. Или, как умела, облекала правду в удобную форму: это называлось взрослая жизнь, хотя больше напоминало заворачивание гниющего яблока в парчу. Признаться Таргону, что ждёт Аймана просто потому, что не может иначе, означало признать вслух, что до сих пор с трудом позволяла себе даже в мыслях.
Да, она его любит. Без звёздочек, сносок и стратегических оговорок. Больше, чем хотела бы. Сильнее, чем собиралась. И это отменяло многое. Ради чего-то другого она бы, может, и сбежала. Ради чего-то другого — точно бы не осталась.






