— Ваша племянница, — подчеркнул Таргон, стараясь не скрипеть зубами, — помогает вашей дочери, — он выдержал короткую паузу, потом продолжил: — Собственно, я потому и пришёл.
Марилен повернула голову, давая понять, что слушает, но её лицо уже устало от его существования. Она умела придавать скуке вид родового титула.
— Вас ждёт милорд Айман, — ровно сообщил Таргон. — Прямо сейчас. Срочно. Тайно. Как хозяйку дома. Разговор, насколько понял, важный и не терпит отлагательств. Поэтому мне пришлось занять барышень, чтобы не мешали.
Он говорил с безупречным спокойствием, где звучала доля приказа без угрозы, что могла бы подействовать даже на гарнизон. А уж на Марилен — тем более. Та нахмурилась, прищурилась, попыталась считать с его лица больше, чем он позволял. Потом медленно, с достоинством, встала.
Всё выглядело подозрительно. И даже почти серьёзно. Но, возможно, именно сейчас, в минуту крайней опасности, Айман наконец осознал. Что именно она, Марилен, единственная, кого он когда-либо любил. Кто был рядом в самые трудные годы. Кто жертвовал. Терпел. Блистал. Не отступал. Разум, конечно, мог бы возразить, но у Марилен он давно работал придворным льстецом на жаловании у самообмана.
Сейчас, вероятно, Айман звал её не только ради поручения. Сейчас он должен был признать. Себя. Её. Всё. Внутренняя сцена уже выдала костюмы, расставила свечи и подала музыкантам знак.
— А мне... нужно что-то надеть? — чуть приподняла подбородок Марилен, оглядываясь вокруг, будто искала не верхнюю одежду, а тиару.
— Нет времени, — без тени сочувствия ответил Таргон. — Милорд занят, разговор короткий. Поручение важное. От него зависит, цитирую, «структура дома».
Слова сработали почти магически. Марилен подтянулась, пригладила юбку, поправила никуда не съехавший локон, взяла книгу, зачем, неясно, возможно, для антуража или в качестве последнего доказательства культурного превосходства и пошла к выходу, ступая с манерной плавностью, которую, к счастью для себя, считала грациозностью. В какой-то момент она даже слегка поправила воображаемую вуаль. Самооценка, сидевшая внутри в парадном платье, аплодировала стоя.
— Если это любовное письмо, — пробормотала она, проходя мимо Таргона, — я, конечно, прощу запоздание. Он же всё-таки мужчина.
Таргон закатил глаза: попадись рядом балюстрада, он бы приложился об неё лбом и, возможно, попросил не приводить в чувство.
Марилен не смутило ни отсутствие Амрита у дверей, ни просьба Таргона идти тише, чтобы не тревожить остальных обитателей дома. Наоборот, она с воодушевлением приняла правила игры. Почти летела на цыпочках, скользила, касаясь туфельками каменного пола. Глаза блестели, губы тронула улыбка, в жестах появились лёгкость и полёт.






