Она была тяжёлой, как свинец, и горячей, как пламя.
Хотелось заорать так, чтобы звенели стёкла, хотелось со всей дури вмазать кулаком по столешнице, разнести вдребезги эту проклятую кухню, эту берлогу, в которую я сам себя загнал.
Вот и всё. Конец.
Годы мерзкой, опасной работы превратились в воняющую гарью труху. Моя личная броня рассыпалась в пепел.
– Блять! Блять! Блять! – повторял я, как заклинание.
Но в следующее же мгновение ярость схлынула. Её вытеснило нечто более мощное, леденящее душу.
Мысль ударила, как обухом по голове: А если бы Женя не вышла на балкон? А если бы уснула, пока ждала меня? А если бы тлеющая бумага вспыхнула, перекинулась на занавеску, на мебель
Женя всё ещё сидела на балконе, прижавшись спиной к стене. Маленькая, съёжившаяся, будто пытающаяся стать невидимой. Щенок тыкался носом в её шею, тихо поскуливая. Он чувствовал её безутешность всем своим щенячьим существом.
И меня накрыло. Сильнее, чем от вида сгоревших бумаг, сильнее, чем от мысли о потерянных козырях. Накатила волна такого чистого, безрассудного ужаса, от которого похолодели даже кончики пальцев. Не за компромат. За неё.
Я шагнул на балкон, рывком поднял её с пола, прижимая к своей груди.
– Ты цела? – спросил я, и мой голос прозвучал жёстче, чем я планировал, почти грубо, от натуги сдерживать всё, что клокотало внутри. – Дышишь нормально? Голова не кружится? Говори!
Она замотала головой, губы её дрожали.
– Я хотела ужин приготовить. Пирог испечь для тебя... Я я увидела дым из щелей и запах – она говорила прерывисто, ловя воздух. – Я испугалась Грома взяла Прости, Глеб... Я не хотела...
Я выдохнул. Длинно, сдавленно, будто до этого вообще не дышал, а лишь держал воздух в себе, как под водой. В груди что-то болезненно разжалось.
Похуй на бумаги. К дьяволу весь этот компромат. Наплевать на связи, на гарантии, на всю эту грязную подноготную.
Если бы с Женей что-то случилось из-за моего дурацкого тайника, из-за моей паранойи, из-за того, что я запер её здесь, я бы себе этого не простил. Никогда. До конца жизни.
Я протянул руку и провёл ладонью по её голове, сглаживая растрёпанные ветром волосы. Жест был коротким, почти небрежным, но в нём было что-то успокаивающее, оберегающее. Только ощутив под пальцами шелковистость её прядей и холод её кожи, я понял, что сделал – вышел за какую-то невидимую грань.
– Почему на помощь не позвала, дура? А вдруг бы я не пришёл? Или пришёл поздно? Вы бы сгорели к чёртовой матери!
Женя подняла на меня глаза. В них уже не было панического ужаса. Была вина, растерянность и что-то ещё, тёплое и вопрошающее.
– Я боялась, что приедут пожарные, и вскроется всё... Прости – прошептала она снова. – Я просто хотела пирог сделать
Пирог? Она? Для меня?
Господи Боже!
– Всё, – сказал я глухо, больше самому себе, целуя её в висок.






