– А сам что делаешь? Преступницу укрываешь? Свою же подследственную?
В моей голове что-то щёлкнуло, как предохранитель в пистолете.
– Откуда ты – начал я, но понял, что это глупо.
– Бывших ментов не бывает, Глеб, – отец произнёс это с какой-то почти философской усталостью, разглядывая фасад дома. – Связи остаются. Слухи – тем более. Да и дело громкое.
Я сделал глубокий, медленный вдох, пытаясь загнать обратно ярость, которая клокотала у меня внутри, требуя выхода. Она билась о рёбра, как дикий зверь.
– Она не преступница, – прорычал я, и каждое слово было выковано из стали. – Она жертва. Её подставили.
Отец прищурился, и в его взгляде вспыхнул тот самый, знакомый с детства огонь скепсиса, переходящего в презрение.
– А ты уверен? Или ты просто увлёкся? Запутался? Думаешь хуем, а не головой?
Это было хуже любой пощёчины. Потому что в слове «увлёкся» было всё: и намёк на мою профессиональную несостоятельность, и циничное предположение, что я руководствуюсь не разумом, а инстинктами, и то самое, вечное, отцовское «я же предупреждал», которое я возненавидел ещё в подростковом возрасте.
Я чувствовал, как красная пелена застилает глаза. Ещё секунда, и я сорвусь.
Отец прошёл в дом. Прошёл, как хозяин. Он снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку в прихожей. Точно так же, как я помнил с детства.
Я стиснул зубы до боли и пошёл за ним, на кухню.
На столе уже стояла открытая бутылка и два чистых гранёных стакана. Он подготовился. Значит, приехал не для скандала. Он приехал для разговора.
Блять, это было ещё хуже.
----------
39. Глеб
39. Глеб
Отец сел за стол первым, откинулся на спинку стула и уставился на меня долгим, испытующим взглядом.
– Садись, – сказал он. Не приказом. Слово прозвучало как констатация неизбежности.
Я сел напротив, откинув стул с грохотом. Сидел, выпрямив спину, положив ладони на стол. Моё лицо было маской. Внутри – извергающийся вулкан.
– Зачем ты приехал? – спросил я, отчеканивая каждый слог.
Он не спеша налил коньяк в оба стакана. Золотистая жидкость плеснулась, заблестела в свете лампы.
– Потому что хватит, Глеб, – сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не отцовская строгость, а усталая, мужская горечь. – Хватит бегать. От меня. От самого себя. Ты взрослый мужик. Я, прости, тоже уже не мальчик. Мы оба в своей жизни наломали дров. По-разному, но наломали.
Я молчал, глядя на тёмно-янтарную жидкость в стакане.
– Я приехал помириться, – продолжил он, отхлебнув коньяк. – И помочь.
Я усмехнулся. Коротко, беззвучно.
– Помочь? – переспросил я. – Мне?
– Тебе, – подтвердил он, не смутившись. – И этой твоей девчонке. Потому что я вижу, сынок, ты лезешь туда, где одному не выплыть. Ты на грани. Ты уже готов порвать закон в клочья ради неё. И ты порвёшь. А потом останешься ни с чем. Без погон, без неё, без себя.






