Я не отвёл взгляда, выдерживая его напор.
– А ты что? Приехал меня остановить? Прочитать лекцию о служебном долге? – в моём голосе зазвенели старые, зазубренные как нож, обиды.
Отец медленно, сокрушительно покачал головой.
– Нет. Я приехал сделать так, чтобы тебе не пришлось ломать себя через колено. Чтобы ты нашёл настоящих виновных любым способом. И чтобы потом, когда всё закончится, ты не остался один против всего этого цирка. Я ещё кое-что знаю. И кое-кого помню.
Я смотрел на коньяк, на бутылку с дорогой этикеткой, на его руки – большие, сильные, с выпуклыми венами и старыми шрамами на костяшках. И вдруг, сквозь пелену своей злости, я уловил в них лёгкую дрожь. Он не просто сидел и вёл беседу. Он волновался. Просто за годы службы научился прятать это куда лучше, чем я.
– Ты всегда был упрямым, – сказал он тише, глядя куда-то мимо меня, в прошлое. – Весь в мать. Я тогда да, совершил ошибку. Трусость – это тоже преступление. Особенно для нашего брата. Ты ушёл, потому что не смог простить. Я это понимаю.
Я резко поднял на него глаза. Всё, что копилось годами, рвануло наружу.
– Ты понимаешь? – мой голос сорвался на хрип, но я удержал его, не давая превратиться в крик. – Ты не «совершил ошибку», пап! Ты сломал мне веру! В закон, в справедливость, в тебя! Я всю свою карьеру, каждый день, доказывал всем и самому себе, что я – не ты! Что я не согнусь! Что для меня нет невозможного!
Отец выдержал этот поток. Не отвёл глаз. Его лицо стало ещё суше, ещё жёстче, но в глубине зрачков что-то дрогнуло. Боль? Стыд? Признание?
– Я знаю, – сказал он, и это прозвучало не как оправдание, а как приговор самому себе. – Поэтому я и приехал. С опозданием на десять лет, но приехал.
Тишина, наступившая после его слов, была густой, тяжёлой, как смола. В ней плавали обломки наших сломанных отношений, запах коньяка и далёкий лай соседской собаки.
Я медленно протянул руку, взял свой стакан. Поднёс к губам. Коньяк обжёг горло, разлился по груди согревающей, горьковатой волной. Он согревал и одновременно разжигал внутренний огонь ещё сильнее. Потому что я вдруг осознал: я столько лет бегал от этого разговора, потому что боялся, что если начну, уже не смогу остановиться. Что выпущу на волю всех своих демонов и разрушу всё окончательно.
Но сейчас сейчас у меня не было выбора. Не ради своего покалеченного эго. Ради неё. Ради той девчонки наверху, которая доверила мне свою искалеченную жизнь.
– Ладно, – сказал я наконец, с силой ставя пустой стакан на стол. Звон стекла прозвучал резко, как выстрел. – Если ты правда хочешь помочь, а не просто поучать тогда слушай. У меня осталось всего два дня. Потом её либо арестуют официально, либо начнётся такой пиздец, что мне её уже не отбить. И мне нужно, чтобы ты сейчас был на моей стороне. Не в роли судьи или прокурора.






