Ему и так с трудом давались тренировки, даже несмотря на то, что тело было одарено и физически, и в энергетическом плане.
Да и сам глава клана не горел желанием видеть собственного отпрыска с книгами в руках, уткнувшимся в чертежи и магические руны. Всё было проще: качай силу, осваивай техники, повышай ранг. Остальное — «не мужское дело».
И всё шло именно так, просто и предсказуемо, до тех пор, пока Алексей не потерял свой ранг.
Вот тогда и началась его «весёлая» жизнь — без статуса, без защиты и без права на ошибку.
Я продолжил осматривать помещение, цепляясь взглядом за детали.
Над столом висела одна‑единственная большая картина. На ней — вся его семья в полном составе: жена, старшая дочь и… младшая, ещё совсем ребёнок, в платье на два размера больше, чем нужно.
Жена сидела в кресле, руки спокойно сложены на коленях; старшая — прямая, с тем же упрямством во взгляде, что и сейчас у Елены; младшая тянулась к отцу, смеясь, — Платонов держал её на руках, чуть наклонив голову, с редкой для него мягкой улыбкой.
Никаких позолоченных рам, пафосных поз, гербов и подписей.
Просто семья. Ничего лишнего.
Я уже видел подобные кабинеты. В прошлой жизни — десятки. И в этой — достаточно. У отца этого тела был почти такой же: удобный, холодный уголок, где решались дела клана и никого не интересовало, как там его собственный сын. Только там, в отличие от этого места, не было ни одной фотографии. Ни намёка на семью.
Что уж говорить, любовью к своим отпрыскам Лазарев явно не отличался.
Здесь было иначе.
Платонов прошёл к столу, но садиться не стал. Остановился сбоку, опёрся ладонью о гладкую поверхность, словно не знал как начать разговор. Потом медленно провёл ими по столешнице.
Его пальцы нащупали рамку. Небольшую, металлическую, с тонкой гравировкой. Он поднял её. На фотографии — молодая женщина, устало, но счастливо улыбающаяся в камеру, и маленькая девочка у неё на коленях. Та самая Елена — только лет на пятнадцать моложе, с живыми глазами, с румянцем на щеках.
Георгий задержал взгляд на снимке чуть дольше. Что‑то сжалось у него на лице — и тут же спряталось за холодной маской. Он аккуратно поставил рамку чуть в сторону, так, чтобы она была перед глазами, но не мешала столу.
Затем неторопливо подошёл к массивному каменному столу у другой стены. Стол был покрыт тонкими рунами — ледяными, голубыми, от них к полу тянулся лёгкий пар. Разделочный, ритуальный или просто охлаждающий — сложно сказать с первого взгляда, но явно не декоративный.
Из встроенной в край стола ниши он достал два толстых стакана и бутылку с тёмным алкоголем. Откупорил, плеснул на глаз, потом бросил в стекло пару кубиков льда. Те со звоном ударились о стекло и закачались.
— Будешь? — спросил он, поднимая второй стакан в мою сторону.






