— Ребенка против меня настроили… Какие же вы конченные твари… — злобно говорит Шереметьев.
Слышу едва различимый скулеж, крепко сжимаю холодные, бьющиеся в треморе пальцы. Держись, Пуля… Держись, моя любимая…
— Папа, не убивай их! — истеричный визг доносится из открытого окна, по отливу барабанят капли, — Папа! Не надо! Пожалуйста! Я сама с ними побежала! Я сама подстриглась!
Обреченный крик режет по живому, Вера, судя по звукам, пытается бороться, взвизгивает, воет. Вопли разносятся по дому, рвут душу в клочья, по морде Шереметьева можно сказать, что хоть что-то человеческое ему не чуждо. Стоит белый, как мел.
— Андрюша! — детский голос звучит совсем далеко, но никакого облегчения это не приносит.
Сглатываю, закусив губу до крови, глажу Пулю по коротким волосам и по шее, вдоль позвонков, наклоняюсь, замерев и подрагивая целую в макушку, отправляя вниз густой воздух из легких.
— Я даже рад, что ты будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь … — мрачно говорю я, — Всё можешь купить, кроме любви и преданности…
— Ноги ему прострелите, — цедит Шереметьев железно.
Секунда.
Два коротких, глухих звука выстрела пистолета с глушителем похожи на треск сломанной ветки черемухи. Я валюсь на колени, Пуля ахает, но хватается за меня, пытаясь удержать. Из горла вырывается сдавленный скрежет, вытекая вместе с болью и кровью. На мгновение откидываю голову назад, дышу через рот, подхрипывая, и вновь возвращаю голову к Пуле. Она смотрит мне в глаза, удерживая моё тело, губы трясутся. Всё-таки не выдержала — плачет, но не так, как Вера, а тихо. Хотелось бы выглядеть мужественно, но боюсь, что выходит плохо, но я пытаюсь нервно улыбнуться.
— Ещё! — чеканит Шереметьев и новый выстрел приходится на правое бедро, Пуля уже не может меня удержать.
Падаю, откашливаюсь, переношу весь свой вес в ладони, переворачиваюсь, упираюсь спиной в стену, хриплю. Пуля падает вслед за мной, хватает моё лицо руками, поддерживая голову. Я стараюсь на неё не смотреть, забывая про то, о чём мы договаривались, но через прикрытые ресницы вижу гигантские слёзы, срывающиеся по её щекам и огромные, полные боли глаза.
— Я тебя люблю, — вздрагивая, шепчет Пуля.
— И я… — выгибаюсь, корчусь, — тебя люблю…
Боль становится просто неимоверной, заполняя моё тело ледяным, могильным холодом, чувствую, что вот-вот отключусь, а значит буду позорно добит. Как жалко.
Цепляюсь в её колено, она накрывает мои холодные пальцы своими, такими же холодными. Подозрительно быстро хуёвит. Либо и правда старею, либо попали в какую-то артерию, но есть ощущение, что пару минут и я встречусь с братьями по оружию.
— Э… Слышь? — говорю в пустоту, — Дай мне пистолет, я хочу сам.
В ответ — тишина и частые вдохи Пули.






