— Ты готова потерять всё, что умеешь, ради того, чтобы убежать от меня?
Я молчала.
А он ждал.
----------
25
25
25
Демир молчал, ожидая продолжения.
— Если ты действительно можешь лишить меня возможности заниматься живописью в России, — я подбирала слова осторожно, — теоретически я могла бы переехать в страну, где у тебя нет связей. Начать заново где-нибудь в Южной Америке или Азии. Но я не представляю свою жизнь вне родины. Там всё: мои корни, друзья, родители, язык, на котором я думаю. Всё, что меня сформировало. Это и есть моя жизнь.
Он слушал, не перебивая.
— А если ты не ограничишься географией? — продолжила я. — Если ты вообще решишь… проклясть меня? Лишить дара творить? — я усмехнулась, потому что в другом контексте это звучало бы безумно. — Я лучше потеряю жизнь с искрой творца в душе, чем проживу ещё сто лет, будучи лишённой вдохновения. Без способности рисовать я не я. Это не существование, а просто функционирование тела.
— …Серьезное заявление.
Я подняла на него глаза.
— Мне надо подумать, Демир.
— Сколько времени тебе нужно? — спросил он без эмоций.
— Неделя.
Он кивнул и потянулся к телефону.
— Тогда я скажу Луке, что в аэропорт ехать не надо. Пока наш договор в силе, я хочу продолжить сотрудничество. Будь готова этим вечером, я пришлю за тобой машину.
— Где ты будешь меня рисовать? В студии?
Он усмехнулся и покачал головой.
— А с чего ты решила, что рисовать буду снова я? Настала твоя очередь быть художником. Ты же так этого хочешь.
— Моя? — я приподняла брови. — Что ты задумал?
— Увидишь.
— Куда мы поедем?
— Нервничаешь? Не стоит. Ты скоро всё сама увидишь, — он явно наслаждался моей паникой.
— Зачем такая скрытность?
— Никакой скрытности, — он чуть наклонил голову. — Я покажу тебе то, что ты действительно хочешь нарисовать. Локация не имеет значения, важен объект.
Я ничего не ответила, развернулась и вышла из кабинета.
Весь оставшийся день я провела в своей комнате. Пыталась читать, но строчки расплывались перед глазами. Пыталась рисовать в альбоме, но карандаш замирал, не оставляя следа. В голове были обрывки разговора: контракт, проклятие, «ты перестанешь быть художницей». Я смотрела на свои руки и боялась. Боялась, что однажды они действительно забудут, как держать кисть.
Ближе к вечеру в дверь постучали. Лука стоял на пороге и коротко сообщил, что машина подана. Я накинула лёгкое пальто поверх платья, взяла сумку и вышла.
Мы ехали по вечернему городу. Огни витрин и фар расплывались за стеклом. Я молчала, Лука тоже. Через полчаса мы остановились у высокого стеклянного небоскрёба в деловом центре. Лука провёл меня через холл, мимо охраны, к отдельному лифту, который поднял нас на последний этаж. Двери открылись в огромный лофт с панорамными окнами во всю стену. Я вышла и остановилась.






