ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

«Элегантность, или Энциклопедия ВЫСОКОГО СТИЛЯ»! Именно эта книга попадает в руки Луизе, ощущающей себя Золушкой среди безупречных красоток из компании своего богатого и слишком светского мужа. Кни... Элегантность Кэтлин Тессаро Промозглым студеным февральским вечером мы с мужем стоим перед Национальной галереей на Трафальгарской площади. – Ну вот и пришли, – говорит он, однако никто из нас не двигается с места. – Послушай, – начинает увещевать он, – если все будет так уж ужасно, мы просто уйдем. Можно использовать как условный знак слово «картошка». Как захочешь уйти, просто скажи какую-нибудь фразу со словом «картошка», и я пойму, что ты хочешь уйти. Хорошо? – Вообще-то я могла бы просто сказать, что хочу уйти, – замечаю я. Он хмурится. – Луиза, я понимаю, что тебе не хочется делать это, но ты могла бы по крайней мере предпринять какое-то усилие. Все же она моя мать, и я обещал, что мы придем. В конце концов, тебе не каждый день приходится участвовать в крупных фотовыставках. И потом, она ведь действительно любит тебя – то и дело повторяет, что нам троим следовало выдержаться поближе друг к другу. Нам троим! Я вздыхаю и, потупив глаза, начинаю разглядывать собственные ноги. Мне уже сейчас не терпится произнести это слово – «картошка». Картошка, картошка, картошка! Разумеется, я понимаю, что ненависть к свекрови – избитый штамп, а ко всему штампованному я питаю отвращение. Но когда твоя свекровь, бывшая фотомодель пятидесятых годов, всякий раз при встрече тянет из тебя жилы, то на ум приходит всего одно слово – «картошка». Он обнимает меня за плечи. – Да ладно тебе, Тыковка!.. Как бы мне хотелось, чтобы он не называл меня Тыковкой! Но иногда все мы делаем что-то если не ради любви, то хотя бы ради спокойной жизни. Кроме того, мы уже раскошелились на такси, он в кои-то веки побрился, а я облачилась в длинное серое платье, которое редко достаю из полиэтиленового чехла.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я подхожу к дому психотерапевта, звоню в дверь, и меня приглашают пройти в переднюю, где стоят кресло и кофейный столик. На столике три журнала, они лежат там еще с того времени, когда я два года назад начала сюда ходить, – осенний выпуск «Хаус энд гарден» за 1977 год и два номера «Нэшнл джеографик». Содержание всех трех я могу рассказать наизусть. И все же я беру в руки номер «Хаус энд гарден» и уже в который раз начинаю разглядывать коттедж, превращенный в старинный шведский замок всего лишь при помощи небольших малярных работ и мебели из «Икеа». Меня уже начинает клонить в сон, когда дверь наконец отворяется и миссис П. приглашает меня войти.

Я снимаю пальто и присаживаюсь на край кушетки, заменяющей диван. Комната вылизана, стерильна. Даже от пейзажей на стенах веет каким-то зловещим покоем, как у выхолощенного Ван Гога – ни тебе буйства, ни страстей – одним словом, ничего, что могло бы представлять опасность. Хочется думать, что за стеклянными дверями, отделяющими кабинет от остальной части дома, можно увидеть собрание взрывного примитивного искусства с фаллическими мотивами и опасную современную мебель во всем размахе живых красок. Шансы, конечно, малы, но я живу надеждой.

Миссис П. – немка средних лет. Как и я, она, похоже, не наделена природным вкусом. Сегодня на ней кремовая юбка и гольфы, и, когда она садится, я вижу, как эластичная резинка врезается ей в ногу, оставляя красные рубцы под коленом. Германское происхождение не спасает, а скорее даже усугубляет ситуацию. Всякий раз, когда она задает мне вопрос, у меня возникает ощущение, будто мы разыгрываем бездарно написанную сцену допроса из фильма о Второй мировой войне. Возможно, как раз здесь скрывается корень проблемы нашего взаимонепонимания.

Я сижу перед ней, и она разглядывает меня из-под очков в тяжелой квадратной оправе.

Сейчас мы опять зашли в тупик – такое бывает каждый раз. Робко улыбаясь, я говорю:

– Сегодня я, наверное, буду сидеть.

Миссис П., не двигаясь, а только моргая, спрашивает:

– Но почему хотите так сделать?

– Я хочу видеть вас.

– Почему вы хотите? – снова вопрошает она.

Нет, эти психотерапевты, ей-богу, как четырехлетние дети – вечно задают один и тот же вопрос: «Почему?»

– Мне не хочется быть одной. А лежа я как раз чувствую себя в одиночестве.

– Но вы не одна, – многозначительно говорит она. – Здесь я.

– Да, но лежа я не вижу вас. – Я начинаю потихоньку раздражаться от этой тщетности и безысходности.

– Стало быть, – она поправляет на носу очки, – вам необходимо

видеть

кого-то перед собой, чтобы не чувствовать себя одинокой?

Она словно выделяет курсивом мои же собственные слова и швыряет мне их обратно, как делают все психотерапевты. Но я не дам себя завести.

– Нет, не всегда.